[indent] Давно я не чувствовал себя настолько разбитым. Будто весь мир медленно гаснет, меркнет, и его затягивает в холодную, густую тьму. После того последнего разговора с Данталианом я утратил все краски. Сам, по собственной инициативе унизился и от этого внутри осталось мерзкое, липкое, беспросветное чувство. Я умолял его выбрать меня. Умолял. И, чёрт возьми, лучше бы я тогда оглох, чем услышал то, что услышал.

[indent] Он снова назвал меня этим отвратительным словом «шлюшка». И я рассыпался. На миллион острых осколков внутри. Я открылся перед ним и в ответ меня снова отвергли. Я был готов простить ему всё. Абсолютно всё. Лишь бы он просто был рядом. Просто был со мной. Но ему это оказалось не нужно. Раздражение в его голосе было острым, как кинжал. Раз за разом он наносил рваные раны. Ледяное лезвие входило в ещё живую плоть, снова и снова. Казалось, это никогда не закончится. Момент длиной в вечность.

[indent] Но он всё же ушёл. Закрыл за собой дверь в уборной. А я остался наедине с этой болью, с этим эхом его слов, готовый разрыдаться прямо там. Его фразы звучали на повторе. Ему противны мои унижения, так же сильно, как и мне самому. И всё, чего я хочу, сидеть у него на привязи, лишь бы быть рядом. Просто быть, блять, рядом. Чтобы он позволял мне себя любить. От одного этого осознания становится дурно.

[indent] Я уничтожен.

[indent] Я разбит.

[indent] Я повержен.

[indent] Я проиграл не битву — я проиграл войну. И самое жалкое, что против самого себя. Я продолжаю унижать себя раз за разом, не в силах справиться с этими чувствами. Это уже ненормально. Я какой-то дебил без мозгов. Мне бы думать о предстоящей свадьбе с дочерью бизнес-партнёра отца, строить будущее, улыбаться, играть роль. А вместо этого я продолжаю мечтать о том, кто никогда не будет моим.

[indent] Как бы он ни тянулся ко мне иногда, это ничего не значит. Он не умеет любить. По своей природе. А я, как последний идиот, продолжаю надеяться. Бьюсь головой о стену до крови и жду, что она рухнет. Обманываю себя каждый чёртов раз.

[indent] Стоит ему коснуться меня, сказать что-то мягкое, почти заботливое и я готов рухнуть на колени, целовать его тело до изнеможения. Я — сломанная игрушка. Меня не чинят. Меня только пинают сильнее, ломают глубже. Сам не знаю, как я ещё держусь. Мне хочется сдохнуть от этой боли.

[indent] Почему так тяжело его любить?

[indent] Почему?

[indent] Я на самом дне. Вокруг будто смола, чёрная, вязкая, она засасывает, не даёт сделать шаг. Я почти обессилен, почти падаю на колени. И в голове всплывает воспоминание, как я уже стоял перед ним на коленях. Как он был жесток. И как я всё простил, стоило нам остаться наедине. Я дебил. Сразу поддался. Сам целовал. Сам прижимался. Сам упирался в него возбужденным членом, показывая, что он — всё для меня. Что я не могу сопротивляться этой тяге, этим чувствам.

[indent] Чёртов слабак — шипит мерзкий голос внутри.

[indent] И мне нечем возразить. Я слабак. Я смиряюсь. Я глушу эту боль запрещёнными веществами, лишь бы хоть на мгновение перестать её чувствовать. Вот настолько я, блять, слаб.

[indent] В тот день я даже не сел за руль, а вызвал такси. И это, наверное, было правильным решением. Хотя, пока мы ехали, волны боли так сильно меня глушили, что я почти пожалел, что не сел за руль сам. Может, так и было бы проще, просто закончить всё в какой-нибудь глупой аварии, поставить точку одним резким движением. И, возможно, все бы только выдохнули с облегчением, избавившись от проблемы в виде меня. Я ведь и правда всех достал.

[indent] Разочарование для семьи.

[indent] Разочарование для Данте.

[indent] Единственный, кто действительно меня любил — Лукас. И тот погиб, потому что поехал меня спасать. Что со мной не так? Почему я не могу просто жить спокойно? Мне обязательно нужно найти приключение на свою задницу и каждый раз это заканчивается катастрофой. Как и сегодня. Тихий голос шепчет холодно в затылок: Это твой конец. А у меня нет сил спорить. У меня вообще ни на что не осталось сил.

[indent] Я пил, сука, все эти дни, лишь бы хоть немного притупить это чувство. Лишь бы стало легче. Но нет, не стало. Конечно же, блять, не стало. И тогда я написал своему знакомому дилеру. Он примчался в офис почти сразу, привёз дозу, ту самую, которой, как мне казалось, мне отчаянно не хватало.

[indent] Я убедил себя, что если приму, то хотя бы на это чёртово мгновение станет проще. Что я смогу выдохнуть. Смогу забыть про Данте. Про отца. Про мать. Про бизнес, который трещит по швам. Про самого себя. Просто забыть. Хоть на короткий, крошечный отрезок времени, который был мне необходим, чтобы сделать ещё один вдох. И потом... снова в бой. Снова в эту бесконечную, изматывающую борьбу.

[indent] Когда я раскладывал дорожку «уличной смеси» на рабочем столе, я не думал о последствиях. Страха будто не существовало. Раньше я баловался только травкой. Сейчас же решил попробовать что-то тяжелее. Потому что марихуана больше не спасала. Я наклонился, сделал этот чёртов вдох, а затем откинулся на кресло и прикрыл глаза.

[indent] Мне всё ещё хотелось разрыдаться. И я отчаянно надеялся, что наркотик начнёт действовать быстрее, чем это случится. Я выглядел просто ужасно. Синяки под глазами стали темнее, лицо измождённым, а губы пересохшими, я раз за разом их облизываю. Я почти не узнаю себя в зеркале. От прежней красоты не осталось ничего.

[indent] Не выдерживаю, хватаю бутылку виски, наливаю в пустой стакан почти до краёв. Рука дрожит, но мне плевать. Схватив его, я тут же осушаю всё жадными, рваными глотками, будто пытаюсь залить этим огнём дыру внутри. Ставлю стакан обратно слишком резко, стекло глухо стукается о стол.

[indent] Облегчения нет.

[indent] Ни тишины в голове, ни тепла, ни спасительного притупления. Наоборот, становится только хуже. Горло жжёт, желудок сводит, а внутри всё та же чёрная тяжесть, только теперь к ней добавляется тошнотворная мутность. Я чувствую себя отвратительно. Разбитым. Пустым. И ещё более жалким, чем несколько минут назад.

[indent] Облегчение всё также не пришло. Вообще ничего не пришло. Только хуже. Появляется лёгкое жжение в носу и горечь в горле, неприятно, но терпимо. Я успокаиваю себя тем, что это впервые, что так и должно быть. Проходит минут пять. Я жду привычного электрического всплеска, резкого подъёма, но вместо этого чувствую только, как силы медленно покидают меня.

[indent] Тело тяжелеет. Становится вязким. Меня клонит в сон. Я будто в какой-то блядской прострации, все шумы вокруг глухие, как под водой. Веки наливаются свинцом, и я уже едва понимаю, где нахожусь. Мысли плывут. Реальность плывёт. Но сил для сопротивления не осталось.

[indent] И я ловлю себя на мысли, что что-то не так, когда дыхание замедляется, оно становится таким редким. Вдох... пауза. Слишком длинная. Ещё вдох, такой поверхностный и слабый. Это уже не просто странно, это дико.

[indent] Я пытаюсь подняться с кресла, но тело не слушается. Я будто проваливаюсь глубже, в странную, тягучую теплоту, и от этого расслабление становится ещё сильнее. На мгновение мелькает мысль: Может, так даже лучше. Я больше не плачу. Можно просто расслабиться.

[indent] Но это ощущение мне чертовски не нравится. Я уплываю всё дальше, дальше, и дальше. Я забываю, как дышать. Пытаюсь сделать вдох, но не выходит. Хочу позвать на помощь, но выходит только невнятное мычание. Я ничего не могу. Ни-че-го. С усилием я соскальзываю с кресла и падаю на ковёр. Удар почти не чувствую. А затем... затем мир начинает тускнеть. Остаётся только тонкая светлая щель, но через секунду она дрожит и исчезает.

[indent] Когда открываю глаза, я с удивлением обнаруживаю, что я в больничной палате. Но я ничего не помню. Совершенно ничего, кроме провала в черноту. Я даже не знаю кто мне помог. Зрение ещё не чёткое, но я вижу рядом с собой силуэт, концентрируюсь и рассматриваю симпатичную медсестру. — Простите... как я здесь оказался? — спрашиваю хриплю, и медленно облизываю пересохшие губы. Во рту сухо, как тогда в кабинете. Я даже не знаю, сколько времени прошло. Я вообще ничего, блять, не знаю.

[indent] — Очнулись... — недовольно произнесла, но я решил не заострять на этом внимание, я ждал ответов. И дождался. — Вас привёз кудрявый парень, очень красивый, кажется он модель — она с таким восторгом говорила и улыбалась, что сразу стало ясно, кто это был. Блять. Данталиан. С одной стороны, конечно слава богу, не отец. Но с другой... я не готов его видеть. Медсестра продолжает, восторженно улыбаясь: — Он приходил к вам все дни. Но почему-то не заходил. Сидел в коридоре. Я готов врезать себе моментально, когда уголки губ дёрнулись, изгибаясь в улыбке от её слов. Он приходил...

[indent] Бляяять. Ну ты и дебил, Кристиан.

[indent] И всё моментально становится хуже, потому что в палату входит он. И мне хочется спрятаться, ведь я уже чувствую это чёртово влияние. Сердце ускоряется, я машинально бросаю взгляд на кардиомонитор. Сука.

[indent] — Эээ... привет — неловко срывается с моих губ, и я тут же закусываю нижнюю. — Мне сказали... ты спас меня. Спасибо — сухо проговариваю, почти чужим голосом. Я кошусь на медсестру, надеясь, что она уйдёт. Не потому что хочу остаться с ним наедине. А потому что наши разговоры слишком личные. И я не хочу, чтобы кто-то ещё слышал, насколько я слаб перед ним. Да и к тому же, я не жажду, чтобы об этом узнал отец. Хотя, наверное, он уже в курсе. Как обычно.

[indent] Мысли о том, что он спас меня, крутились на повторе. Снова и снова. Это вызывало внутри настоящие фейерверки, оглушительные, яркие, почти болезненные. И я знаю, что не должен так на него реагировать, знаю. Но и остановить этот процесс я не в силах. Не могу.

[indent] Я так сильно по нему соскучился. Мне так сильно его не хватало. Слишком сильно. Я сломан. Сломан окончательно. И кажется, он единственный, кто может залатать мои внутренние трещины, собрать меня по кускам, склеить так, чтобы не рассыпался снова. Но он этого не хочет. Не хочет. И от этого внутри становится горько. Горько до тошноты.

[indent] Правда сердце всё так же бешено стучит внутри, будто хочет вырваться из груди, и кардиомонитор начинает сходить с ума, вторя ему. Писк. Ещё один. Слишком быстро. Мне кажется, от этого я начинаю краснеть и готов провалиться сквозь землю, исчезнуть, лишь бы он не видел, как бьётся моё сердце рядом с ним. Лишь бы не видел, насколько я слаб.

[indent] Я устал от боли. Я просто её больше не выдерживаю. Не могу. Ещё и медсестра никак не уйдёт, так и поглядывает то на меня, то на него. Слишком внимательно. Слишком долго. И мне так и хочется закричать: Не ваше собачье дело. Хочется. Но я молча сжимаю губы в тонкую линию, глотаю слова вместе с раздражением.

[indent] И когда она обращается ко мне, я с удивлением выдыхаю: — Что? Мистер Донован? Я не понимаю, что происходит. Вообще ничего не понимаю. Вдруг за меня отвечает Данталиан, и я совсем не против. Ни капли.

[indent] Она наконец-то уходит, но Блэкхолл специально закрывает проход. Нарочно. И я закатываю глаза, когда она протягивает ему визитку. Недовольно фыркаю, крайне раздражённо. А Данте будто бы специально берёт её и демонстративно кладёт в карман. Этот мудак окончательно меня доведёт. Тяжело выдыхаю и сжимаю руки в кулаки.

[indent] Я не должен ревновать. Он не мой. НЕ МОЙ!

[indent] Но этими чёртовыми мыслями я не успокаиваю себя, лишь крепче стискиваю кулаки до побелевших костяшек. До боли. Как же он невыносим. Невыносимо притягательный и невыносимый одновременно. — Кто бы сомневался, что тебя хотят все... — рявкаю слишком раздражённо. Слишком резко.

[indent] Но тут же понимаю, что он не заслужил. Не заслужил этого тона. Это Данте меня нашёл. Это он привёз меня в больницу. И это он приходил сюда каждый грёбаный день. ОН!

[indent] От этих мыслей я и вправду тихо выдыхаю. Значит, ему не так уж и всё равно на меня. Не всё равно. И мне бы следовало поблагодарить его куда теплее, мягче, а не так сухо, как это сделал я при медсестре. Лили — мысленно фыркаю, вспоминая её имя. Эта Лили уже раздражает. Своим излишним вниманием к Блэкхоллу, своей улыбкой, этой чёртовой визиткой. Но я не хочу сейчас думать о ней. И о визитке в его кармане тоже не хочу.

[indent] Я должен извиниться. Должен. Он спас меня. И это всё, что сейчас имеет значение. Всё. — Спасибо тебе, что прикрыл с отцом, скрыл моё имя и вообще... что помог — хриплю и опускаю взгляд вниз, смотрю на свои крепко сжатые кулаки и тут же расправляю пальцы, будто боюсь, что они застрянут в этом напряжении. — Ты не должен был. Но спасибо. Я твой должник... — голос ломается. Во рту всё так же сухо, и мне хочется выпить воды, хоть каплю, хоть глоток.

[indent] Пока Данте подходит к окну поднять жалюзи, я поворачиваю голову и вижу тумбочку возле кровати, на которой стоит прозрачный стакан с водой. Тут же хватаю его и жадно пью, будто это потушит внутренний огонь, охладит, приведёт меня в чувство. Будто вода способна смыть всё это. Но нет. Это не помогает. Даже сухость во рту не убирает, всего на пару секунд, а затем всё заново. Ставлю пустой стакан обратно и перевожу взгляд на Данталиана.

[indent] Свет в комнате кажется слишком ярким, режет глаза, и я щурюсь. — Не имеет значения, что я принял. Тебя вообще не должна касаться моя жизнь. Ты ведь ясно дал понять, что я тебя такой не интересую — недовольно бормочу и всё сильнее щурюсь от света, едва вижу его силуэт, размытый, расплывчатый, но, может, это и к лучшему.

[indent] Я слишком бурно на него реагирую. Слишком. А мне не позволительно проявлять слабость. Не сейчас. Не перед ним. Но меня всё же интересует вопрос, который я не могу не задать. Не могу удержать внутри. — Так зачем ты ходил все эти дни в больницу? — с любопытством спрашиваю, почти шёпотом, желая услышать, что он это делал потому, что так сильно переживал. Потому что ему не всё равно. А не потому, что боится последствий от моего отца.

[indent] Всё же он всё скрыл от него. И я ещё помню его слова про то, что Андрес заключил сделку с дьяволом. Помню слишком хорошо. И как бы мне ни хотелось расспросить его об этом подробнее, я не хочу, чтобы у Данталиана из-за этого были проблемы. Не хочу. Я переживаю за него. Переживаю сильнее, чем должен. И от этой тревоги никуда не деться. Он слишком мне дорог. Слишком. Хотя я его почти не знаю. И это всё дико странно...

[indent] — Что ты сказал? — резко срывается с губ, будто я сам не ожидал, что спрошу это вслух. — Ты был в Аду? — приподнимаю бровь, но не могу скрыть волнение в голосе, оно предательски звенит. — Почему ты там был? У тебя проблемы? — я начинаю тараторить, слишком быстро, слишком нервно, и даже не замечаю этого. Слова спотыкаются друг о друга. И, кажется, от этого моё сердцебиение только ускоряет ритм, быстрее, громче, болезненнее.

[indent] И пусть его слова обо мне абсолютная правда. Голая, жёсткая правда. Но от этого не легче. Они всё равно делают мне больно, ковыряя ещё не затянувшиеся раны, вскрывая их заново. Как же мне, сука, больно.

[indent] И вдруг Данталиан касается пальцем моей руки. Легко, почти невесомо. Проводит выше, до плеча. И я так дрожу от этого прикосновения. От одного касания. Снова, блять, не могу сдержать свои чувства, даже когда дело касается такой мелочи, как прикосновение. Злюсь на себя ещё сильнее. Ненавижу эту зависимость. Ненавижу свою реакцию. Он одёргивает руку. И я в итоге не выдерживаю. Взрываюсь. Как чёртов вулкан, хаотично, горячо, бесповоротно.

[indent] — Да мне плевать на себя. И тебя это не должно волновать. Ты ничего не можешь чувствовать, забыл? — раздражённо проговариваю, почти шиплю. — Ну так, может, и следовало меня убить... — рявкаю. — Ты бы облегчил мою участь. Может, это и был мой план, а ты всё испортил. Ведь всем бы вокруг было легче, если бы меня, блять, не стало. Всем. И тебе в том числе... — голос холодный, отстранённый, почти чужой.

[indent] — И да. Я, сука, слабак. Я влюбился в мудака, которому я даже не интересен. Мне бы хотелось тебя разлюбить. Очень бы хотелось. Но даже это сделать я, блять, не могу. Вот настолько я слабак... — слова вылетают резко. Я тяжело выдыхаю, и чувствую, как глаза наполняются слезами, горячими, унизительными. И мысленно ругаю себя за эту блядскую слабость.

[indent] — И да, прости, что тебя так раздражаю своими чувствами. Я бы хотел их отключить. Очень хотел. Но это, сука, невозможно — отчаянно проговариваю и закусываю нижнюю губу, откидывая голову на подушку, уставившись в потолок. Может, хоть так получится выдохнуть. Может, хоть так станет легче. Но я в этом не уверен.

[indent] — И да, я так рад тебя видеть. И это самое паршивое... — голос ледяной, почти безжизненный. Я расстроен от собственной реакции тела. Я не должен так реагировать. Не должен. Но не могу сдержаться. И это бесит до безумия.

[indent] Данталиан не сводит с меня прожигающий взгляд. Я чувствую его кожей. Чувствую, как внутренний огонь разгорается с новой силой. Слишком ярко. Слишком резко. И только, сука, этого не хватало... Тело предательски откликается, член изнывает от напряжения. Я так сильно его хочу. Даже в таком отвратительном состоянии. Даже на больничной койке. Хочу. Блять. И это убивает меня.

[indent] — И ты можешь, пожалуйста, так на меня не смотреть — говорю со сбившимся дыханием и медленно облизываю пересохшие губы. — И лучше сделай пару шагов назад — хриплю, показываю рукой жест, чтобы он отошёл дальше. Подальше от меня.

[indent] Он вызывает во мне нереальную бурю чувств. И я так и не научился её контролировать. Никто и никогда не действовал на меня так сильно. Никто. И это одновременно восхитительно и пугающе. Мне не нравится так зависеть от другого человека. Это неправильно. Ненормально. Хотя я уже и сам не знаю, а нормальный ли я вообще? Учитывая, насколько я сломан. Насколько сильно мне не хватает любви. Ведь даже собственная семья не в силах её проявить в мой адрес. Только чёртова ненависть и разочарование. Вот что я заслужил. Только это.

[indent] — Пожалуйста, Данте... — отчаянно произношу, и дыхание становится ещё тяжелее. Я делаю вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Но легче не становится. Тело горит. Сердце бешено стучит. Аппаратура рядом тихо пищит, словно подыгрывает этому безумию. И я не знаю, как в палату ещё не забежала медсестра проверить показатели. Может, Данталиан договорился, чтобы нас не беспокоили. Впрочем, это не имеет значения. Между нами ничего не будет. Ничего. Я даже думать об этом не буду. Не буду. Хоть и хочу. Бляяять, ну как же я, сука, его хочу. И стоит ему выйти из палаты, я знаю, я сорвусь. Коснусь себя, лишь бы хоть немного заглушить это безумие. Я знаю это. Знаю слишком хорошо.

[indent] Ненависть к себе у меня слишком глубока. Она слишком стара. Слишком привычна. Я практически смирился с тем, что меня все только ломают, вытирают о меня ноги и вряд ли вообще считают за человека, будто я — вещь и со мной можно обращаться как угодно. Видимо, я не заслуживаю даже крошечного проявления тёплых чувств. Я ничтожество. Слабый. Забитый. Униженный. Наркоман.

[indent] И всё моё утешение в запрещённых веществах. Только они спасают от проклятой реальности, которую я уже не выдерживаю. Не тяну. Не могу. Я настолько растоптан душевно, что наркотики — моё лучшее обезболивающее. Моя анестезия. Мой единственный способ заглушить крик внутри.

[indent] Несмотря на то, что я молод и должен наслаждаться этим временем, я несчастлив. И только деньги семьи скрашивают мои серые дни. Я пишу своему дилеру и вуаля... Благодаря новой дозе я учусь дышать. Учусь жить без любви. Учусь мириться со своей трагичной участью. Ведь я прекрасно знаю, что, если продолжу в том же духе, скоро моим мучениям придёт конец. Уже почти пришёл. Почти. Но Данте спас меня.

[indent] И я до сих пор не определился, как к этому относиться. С одной стороны, мне нравится сама мысль, что он это сделал, будто я ему важен, будто что-то значу. А с другой... я сдохну от боли, стоит ему уйти. Я уже понял, что мои чувства к нему слишком ядовитые. Слишком. Они разъедают изнутри, медленно, методично. Я влюбился по уши в того, в кого в принципе нельзя было влюбляться. Отец меня предупреждал. Даже Данталиан меня предупреждал. А я, как дурак, продолжал надеяться. Продолжал играть с огнём.

[indent] И вот я лежу весь в «ожогах под кожей». Чувствую каждый болезненный пузырь. Каждую трещину. И всё равно протягиваю руку к пламени, будто мне, блять, недостаточно.

[indent] Он — адский пёс. Очнись. Очнись. Очнись! — тихий, умоляющий голос внутри. Но я его игнорирую. Я, как загипнотизированный, продолжаю тянуться к огню. Чувствую, как языки пламени ласкают кожу. И вместо того чтобы одёрнуть руку, я наблюдаю, как она чернеет, обугливается. Но боли больше нет. Есть только оголённое желание. Без границ. Без тормозов. Видимо, их сожгло пламя. Выжгло дотла.

[indent] Я ведь знаю, что он не может меня любить. И, казалось бы, было бы легче отпустить. Но это нихера не легче. Волшебной таблетки от этой агонии чувств нет. Как и нет никакой дозы, способной выключить именно это. И вместо сопротивления я смиряюсь. Смиряюсь со своей участью. Хотя и знаю, что, если пройду все девять кругов, меня ждёт только погибель. Но отпустить его я не могу. Не могу. Вот такой я, блять, слабак.

[indent] Я мог влюбиться в кого угодно. В любого. А влюбился в того, кого любить невыносимо сложно. И кто никогда не скажет три заветных слова в ответ. Никогда. И горечь этого осознания, как капля яда, что падает в самую глубину сердца, отравляя изнутри. Медленно. Неотвратимо. Оно ещё бьётся. Тук. Тук. Тук. Глухо. Упрямо. Напоминая о своём существовании. Да только плевать. Вокруг мёртвая тишина.

[indent] Я отравлен.

[indent] Я опустошён.

[indent] Я на грани.

[indent] И всё внутри трещит по швам.

[indent] До крови.

[indent] До дрожи.

[indent] До тихих стонов.

[indent] Я слушаю Данталиана внимательно. Слишком внимательно. Слежу за каждым словом, за каждым оттенком интонации и стараюсь не реагировать слишком бурно. Конечно, мне приятно, что он прикрыл перед отцом. Что даже слегка волновался. Хотя он говорит это таким тоном, будто ему на самом деле всё равно. Но я уже понял, что нет. Он же объяснил мне за свою сущность. Он просто не может выражать чувства так, как это делают люди.

[indent] И пусть он не может меня любить... он всё равно волновался. Он не отходил от моей палаты. Ждал, когда я очнусь. Ждал. И от этих мыслей я снова готов расплыться. Раствориться. Потерять последние остатки самообладания. Но я моментально одёргиваю себя. Ничего не будет.

[indent] Все эти фантазии с ним бессмысленны. Опасны. Ядовиты. Мне нужно держаться от него подальше. Так будет лучше. Всем. Я просто жду, когда он сделает хоть пару шагов назад. Чтобы я смог сделать долгожданный вдох прохладного воздуха, а не вдыхать эту жгучую смесь вокруг нас, что заставляет всё внутри полыхать. Каждую чёртову клеточку. Каждый атом. Каждую молекулу. Это невыносимо. Это сводит с ума. Это лишает контроля. И это бесит.

[indent] Я себе больше не принадлежу. Только ему. Пусть Данте это и не нужно. Пусть он этого не просил. Но я весь его. И весь для него. Горько. Печально. И так отравляюще.

[indent] — Звучит ужасно — в голосе слышно волнение и страх. Я безумно переживаю за него и понятия не имею, как справиться с этим чувством. Как отпустить его. Губы тут же поджимаю. Не знаю, что ещё сказать. В моей жалости он точно не нуждается. Это только разозлит его. — Что же может быть ещё хуже... — произношу на выдохе. И сам не понимаю, хочу ли я знать ответ. Хочу ли услышать это. Или просто ляпнул в состоянии шока.

[indent] Раньше я даже не думал, что Ад существует. Это казалось мифом. Страшной сказкой. А теперь я по уши влюблён в адского пса. И мне трудно смириться с тем, что он переживает. Я никому бы такого не пожелал. Даже собственному отцу. Хотя теперь я знаю, что он заключил сделку с дьяволом. И его ждёт участь не лучше. И да, пусть он во мне всегда разочарован. Пусть ненавидит. Ломает. Давит. Но он всё равно мой родной отец. Иногда мне даже кажется, что он заботится обо мне, пусть и в своей холодной и отстраненной манере. И я часто его боюсь, часто ненавижу. Но я не жажду для него вечных мук в Аду.

[indent] И только сейчас понимаю, что даже не знаю, что ждало Лукаса за гранью. Надеюсь, он попал в куда лучшее место. Он это заслужил. Он был... лучшим, для меня так точно. И мысль о том, что он мог попасть в Ад, пугает до чёртиков. Сковывает. Леденит. Я мог бы спросить об этом Данталиана. Возможно, он знает, что-то о судьбе брата после смерти. Но я не хочу подвергать его опасности. Не хочу, чтобы из-за моих вопросов у него были проблемы. Поэтому стараюсь оттолкнуть эти мысли. Запихнуть их подальше. Пока они не выжрали меня до костей. Лукас точно заслужил покой. Он был прекрасный. И я просто не выдержу, если узнаю, что его ждал иной исход. Ещё и по моей вине. Не выдержу.

[indent] И голос Данталиана выдирает меня из этих душераздирающих мыслей о брате. Резко. Жёстко. На мгновение мне даже становится страшно от того какой он злой. От холода в его голосе, который проходит по позвоночнику ледяной полосой. Но затем я осознаю то, что Блэкхолл не в силах признать вслух. Он беспокоится обо мне. Иначе ему было бы всё равно, что со мной будет. Но ему не всё равно. Пусть это и не значит, что он меня любит. Но из его уст это можно воспринимать как признание. Тихое. Сдержанное. Не такое громкое, как я мечтал. Но признание.

[indent] И он сам подтверждает мои мысли, его голос смягчается, когда он говорит, что я ему интересен. Он становится почти тёплым. И то, что он не умеет чувствовать, вдруг перестаёт быть таким важным, по крайней мере сейчас. Я как последний дурак снова готов забыть обо всём. Утонуть в этом мгновении. Раствориться в чувствах к нему.

[indent] На губах появляется мягкая улыбка. Дыхание сбивается ещё сильнее. Я будто забываю, как дышать.

[indent] Задыхаюсь.

[indent] Задыхаюсь.

[indent] Задыхаюсь.

[indent] Сердце колотится так громко, что кажется оно вот-вот вырвется из груди и упадёт к его ногам. И я должен бы ненавидеть себя за это. Должен. Но сейчас я сдаюсь. И мне бы стоило смутиться от того, как он разглядывает моё возбуждение. Но я не шевелюсь. Не отворачиваюсь. Я хочу запомнить этот момент. Хочу запомнить его взгляд. Хочу запомнить его крик. Хочу запомнить каждое слово. Хочу.

[indent] — Что? — непонимающе спрашиваю, наблюдая, как он цокает языком и закатывает глаза. И вдруг Данталиан снимает пиджак. Выключает кардиомонитор. Снимает обувь. Откидывает одеяло и пытается лечь ко мне на кровать. Я всё так же не двигаюсь. Просто наблюдаю. Шумно сглатываю. Он снова ко мне обращается, на этот раз куда грубее. И я наконец двигаюсь в сторону, освобождая место. Хотя тихий голос внутри шепчет: Не стоит. Ты пожалеешь. Эта близость тебя добьёт. Но я игнорирую. Я слишком сильно его хочу, чтобы слушать какой-то чёртов внутренний голос.

[indent] Каждое его касание оставляет под кожей новый очаг возгорания. Новый всплеск жара. — А ты слишком много себе позволяешь... — стараюсь говорить ровно, но голос предательски хрипит. Он слишком близко. И это невыносимо. Его взгляд сводит с ума. Его губы манят. Его пальцы на моей коже доводят до дрожи. Он касается властно, уверенно. И я не сдерживаюсь, протяжный стон срывается с губ, тихий, сорванный.

[indent] — Блять, Данте... — на выдохе, задыхаясь. — Если ты продолжишь так делать, я подумаю, что тебе нравлюсь... — голос дрожит, как и всё моё тело. Губы расплываются в довольной, почти безумной улыбке. Наслаждаюсь тем как ведёт ладонью медленно по возбужденному члену, он будто специально меня дразнит. Каждое движение как искра по оголённым нервам. И стоны срываются один за другим. Я не могу их удержать. Да и не хочу.

[indent] Это слишком прекрасно, чтобы быть реальностью. Я надеюсь, что я не в чёртовой коме. Что это не фантазия моего больного мозга. Потому что Данте мне необходим. Сейчас. И, кажется... всегда.

[indent] — Какой же ты горячий, блять... — выдыхаю в его губы прежде чем он меня целует, так медленно и мягко. Совсем не свойственный для него поцелуй. Слишком нежный. И именно это сводит с ума сильнее любой грубости. Я тут же отвечаю, растворяясь в моменте. Этот поцелуй утаскивает меня на самое дно чувств. Туда, где я давно утонул, но всё равно продолжаю бороться. И я снова схожу с ума рядом с ним, в тысячный раз.

[indent] Возбуждение накрывает с новой силой, такое густое, горячее, как раскалённый воздух перед взрывом. Пульс стучит в висках, удар за ударом, будто пытается пробить череп изнутри. Голова кружится. Всё вокруг становится второстепенным. Есть только он. Его губы. Его дыхание. Жар между нами становится густым, почти осязаемым. Дыхание тяжелое, плотное, как свинец. Наслаждаюсь тем как он скользит ладонью по члену снова, снова и снова. Каждое его движение как искра, как вспышка. И я готов сгореть моментально. Не знаю, как я ещё держусь, когда моё тело настолько напряжено.

[indent] Резко прерываю поцелуй и шепчу прямо в его губы: — Позволь и мне тебя коснуться. Я слишком истосковался по твоему восхитительному члену. По твоему вкусу... — обжигаю горячим дыханием и провожу кончиком языка по его нижней губе, медленно, намеренно. — Позволь мне попробовать тебя, я хочу ощущать твой вкус на языке, даже когда ты уйдешь. Прошу, мне нужен ты до последней капли... — голос дрожит, срывается. И я больше не выдерживаю, впиваюсь в его губы, никакой нежности там больше нет, только яростное желание запомнить эти горячие касания, этот поцелуй, что пробудит даже мертвого. Теперь в нём только голод. Только жадность. Только ярость, что копилась слишком долго. Поцелуй становится глубже. Горячее. Опаснее. Огонь под кожей разливается по венам, как лава. Медленно. Неотвратимо. Выжигая всё лишнее.

[indent] Скольжу дрожащей рукой ниже, касаюсь его паха, мягко сжимаю ладонью член сквозь ткань, сначала неуверенно, но затем всё смелее. И стон вырывается сам, громкий, надломленный, почти отчаянный. Я не могу остановиться. Не хочу. С трудом справляюсь с ремнём, с пуговицей, с молнией, пальцы дрожат, не слушаются. Каждое прикосновение к нему как удар током. Как новый всплеск пламени. Он горячий. Слишком.

[indent] Залезаю под резинку нижнего белья, слегка приспуская и касаюсь его члена. Подушечкой большого пальца собираю смазку круговыми движениями с головки и размазываю по всей длине. Мои прикосновения становятся быстрее, горячее, нетерпеливее. Ладонь скользит всё активнее, будто не в силах остановиться, будто внутри меня сорвало последние тормоза. Ещё. Ещё. И ещё. Жадно. Неутолимо. Я чётко ощущаю, как между нами продолжает нарастать невыносимое напряжение, густое, плотное, как раскалённый воздух перед грозой. Оно дрожит в каждом вдохе. Пульсирует под пальцами. Разливается по венам жаркой волной. Ещё мгновение... и эта гроза разразится.

[indent] Я хочу, чтобы все границы между нами сейчас исчезли. Растворились, будто их никогда не было. Чтобы этот момент близости стал общим взрывом удовольствия. Я хочу, чтобы мы кончили с ним почти одновременно, но я не уверен, что смогу выдержать до этого. Я слишком глубоко проваливаюсь в возбуждение, слишком стремительно теряю контроль. Оно затягивает, как воронка, горячая, жадная, бездонная. Ощущения слишком яркие, слишком острые. Он — моя необходимость. Он — мой пожар. Он всё, что мне сейчас нужно. Я на пределе. На тонкой грани между желанием растянуть это безумие и отчаянной потребностью сорваться прямо сейчас.

[indent] Я целую его жадно, ненасытно, будто пытаюсь заполнить им внутреннюю пустоту. И думаю о том, как хочу, чтобы он заполнил меня своей спермой, так бурно как никогда и ни с кем. Хочу быть для него особенным. Хочу быть для него всем. Хочу...

[indent] Вся боль отступает куда-то на второй план, будто глохнет, теряет остроту, перестаёт быть центром вселенной. Я ведь был уверен, что никогда его не прощу. Что не смогу быть рядом. Что гордость окажется сильнее. Но стоит ему коснуться меня... и я сдаюсь. Мгновенно. Без боя. Готов отдать ему всего себя.

[indent] Ненавижу себя за это.

[indent] Ненавижу...

[indent] Ненавижу за эту слабость, за эту зависимость от его пальцев, от его дыхания, от каждого движения по моему возбуждённому члену. Ненавижу за то, как таю рядом с ним, моментально, без остатка. Стоит ему проявить хоть крупицу нежности, едва заметную заботу и я уже готов ради него на всё. Снова стоять на коленях. Снова подчиняться. Снова унижаться ради мимолётного удовольствия, прекрасно понимая, что впереди лишь новая порция боли.

[indent] Ненавижу...

[indent] Мне бы хотелось, чтобы всё было иначе. Но факт остаётся фактом, Данталиан Блэкхолл — адский пёс. Он не умеет чувствовать так, как чувствую я. Не умеет любить. Не умеет быть преданным. Он даже не мой. А я уже ревную его до безумия. Чёртова медсестра Лили не выходит из головы. И где-то глубоко, отчаянно, почти болезненно мне хочется, чтобы дверь палаты распахнулась, и она увидела, что Данте не интересует никто, кроме меня. Чтобы увидела, как он смотрит. Как прикасается. Как целует. Как дышит рядом. И как он возбуждён из-за меня. Чтобы знала, что это со мной он теряет контроль. Но это такая глупость. Самая большая глупость. Он никогда не будет моим.

[indent] Но в этих мыслях я хотя бы ненадолго могу выдохнуть. Перестать его ревновать. Перестать сходить с ума. И я даже не заметил, когда мне стало так приятно и ценно то, как он называет меня "sunshine". Теперь это звучит почти интимно. Почти священно. Тепло разливается под кожей, и на губах сама собой появляется улыбка, такая светлая, предательски счастливая.

[indent] Наши языки сплетаются в отчаянном, жадном танце, слишком близко, слишком горячо, будто между нами больше нет воздуха. И я стону так сладко и громко, срываясь на хрип раз за разом, не сдерживаясь. Под рёбрами моментально вспыхивает новый очаг пламени. Оно касается бешено бьющегося сердца, ласкает его огненными языками, и оно полыхает от этого так ярко, неистово, хаотично. И кажется, этот огонь видно даже снаружи. От этой близости всё внутри горит. Пылает. Срывается с цепи. Я задыхаюсь этим огнём. Тону в нём. И не хочу спасаться. Не хочу.

[indent] Воздух сгущается, становится ещё плотнее, ещё тяжелее. Я вдыхаю этот ядовитый пар снова и снова, чувствую, как он заполняет лёгкие, а затем распространяется по всему организму, беспощадно выжигая. Его касания сводят с ума, я перестаю соображать, отдаюсь на растерзание этому крышесностному возбуждению. Задыхаюсь. Хриплю. Горю. Мне нужно больше его. Весь он.

[indent] Как же хочу почувствовать в себе каждый сантиметр его восхитительного члена. Я готов сдаться перед ним моментально, потеряв остатки гордости. Готов умолять трахнуть меня, снова и снова, и снова, пока он не соизволить это сделать.

[indent] Трахни.

[indent] Трахни.

[indent] Просто... трахни меня.

[indent] Умоляю. Трахни.

[indent] Это не просто желание — это отчаянный крик внутри. Тело не подчиняется разуму, дрожит, изнывает от каждого прикосновения. Всё внутри натянуто до предела. Я отвечаю ему так же жадно, так же отчаянно, словно пытаюсь доказать, что я весь его, я принадлежу только ему. Ему...

[indent] Он так сильно меня заводит, что я не могу сдерживаться. Тело не поддается контролю, член изнывает от желания, от его горячих касаний, которые не прекращаются ни на секунду. Только активнее рука скользит по моей твердой плоти. И я сгораю раз за разом. Также быстро, с напором, надрачиваю его возбужденный член. Невыносимое пламя омывает берега под кожей, выжигает следы на рёбрах, там, где вечный огонь, там, где сердце бьётся только для него. В каждом ударе тихое и безнадёжное: люблю. Там, где я — только его. И весь остальной мир перестаёт существовать.

[indent] Сейчас моя сломанность лишь отпечаток прошлого, она будто не имеет значения. Данталиан заполняет трещины, собирает меня по кускам. Эта любовь прекрасна так же, как и ядовита. Он убивает меня и в ту же секунду оживляет, заставляет дышать им. И это так сильно сводит с ума. Только он умеет доводить меня до самой грани. Я балансирую на тонком, остром лезвии, готовый рухнуть в пропасть и больше не боюсь сломать крылья. Рядом с ним я больше ничего не боюсь. Хотя следовало бы. Явно следовало.

[indent] Блэкхолл прерывает поцелуй и смотрит мне прямо в глаза, и я чувствую, как всё внутри плавится, словно воск под его безумно горячим взглядом. На секунду его глаза снова вспыхивают золотом, и сердце замирает, пропуская удар. Но Данте, будто уловив мой страх, просит не бояться, и я тихо выдыхаю. Сейчас я ему доверяю. Хотя не стоит. Я снова обожгусь о его пламя. Но я, как последний дурак, не могу сопротивляться его влиянию. Не могу.

[indent] — Я оплачу тебе химчистку, дорогой — со смешком произношу, мягко улыбаясь, не в силах скрыть своих чувств. Впервые называю его «дорогой», и это слово откликается внутри огненным шаром, разрастается под рёбрами. Блэкхолл ведёт носом по моей щеке, прихватывает губу зубами, оттягивает и по телу проходит дрожь. Сильная и неконтролируемая. Я теряю равновесие внутри самого себя и, если честно, уже не уверен, что хочу его искать. Кажется, ему нравится моя реакция. Я очень надеюсь, что нравится.

[indent] Он становится настойчивее, движения увереннее, горячее. А я отчаянно пытаюсь думать о чём-то не сексуальном, о чём-то что не будет так сильно меня возбуждать, потому что ощущаю, что я уже на грани. Конечно, выходит плохо. Разве рядом с ним возможно думать о чём-то не горячем? Он сам огонь. Он выжигает меня даже взглядом.

[indent] Громкий стон срывается с губ, от его касаний, от того, как сильно он меня заводит. — Пусть она видит, что ей ничего с тобой не светит — хриплю, не сводя с него пристального взгляда. Ревность жжёт внутри, болезненно, ярко. Пусть эта Лили увидит, как ему хорошо со мной. Как он хочет меня. Как возбуждается рядом со мной. Сейчас всё остальное не имеет значения. Только этот момент близости. Только мы вдвоем.

[indent] — Ты сводишь меня с ума... — едва договариваю, потому что следующий стон перебивает слова, и по телу проходит сильная дрожь. — Блять... — резко срывается. Я снова и снова проваливаюсь в это безумно-горячее возбуждение, оно омывает каждую клеточку тела. — Я больше не могу... — дыхание сбивается, голос ломается. — Я вот-вот... — слова тонут в хриплом выдохе, и мир сужается до его взгляда, его прикосновений, до этого огня, в котором я добровольно сгораю. — Я вот-вот кончу, блять — задыхаюсь от собственных слов и реакции организма.

[indent] Не знаю, где нахожу в себе силы не взорваться в ту же секунду. Держусь из последних, цепляюсь за его голос, будто он единственный якорь, способный удержать меня. — В игру? — вопрос вырывается у меня вместе со сладким, сорванным стоном. А его хриплое «блять» застревает в голове, крутится на повторе, и только сильнее разгоняет пламя по венам, горячим, бурным потоком.

[indent] Активнее двигаю теплой ладонью по его твердой плоти, сгорая от того какой он возбужденный рядом со мной. Его идея вызывает предвкушающую улыбку. Короткие поцелуи обжигают, как электрические разряды. Снова и снова. Но я даже не успеваю ответить, как он целует меня. Я отвечаю грубо, яростно, с напором, не оставляя между нами ни воздуха, ни пространства. Его быстрые, горячие касания доводят меня почти до грани. Хотя я отчаянно пытаюсь отвлекаться, чтобы ещё немного продлить удовольствие.

[indent] Я резко прерываю поцелуй, задыхаюсь. — Только если ты не боишься, что я кончу моментально, стоит тебе коснуться головкой моей задницы — шепчу ему в губы, усмехаясь. — Мне будет невыносимо без разрядки. Но если обещаешь трахнуть меня, как никто и никогда... я готов потерпеть. Ты ведь стоишь ожидания... — хриплю, обжигая его губы горячим дыханием.

[indent] — Но я приму вызов, только если попробуешь мой вкус. Не одному же мне страдать эти три недели... — голос дрожит, ломается. — Я уже на грани... — на выдохе произношу, протяжно застонав.  И я правда больше не могу. Возбуждение накрывает волной, мощной, беспощадной. Движения становятся быстрее, отчаяннее, рванее. Ещё. Ещё. И ещё.

[indent] Я теряю контроль. Чувствую, как всё скопившееся напряжение и удовольствие прокатывается по телу, сосредотачиваясь внизу. И я бурно кончаю, заполняя его кулак спермой, а с губ срывается протяжный стон. Я до боли закусываю губу и дрожу всем телом, захлёбываясь ощущениями. Он кончает следом, заполоняя мою ладонь своей влагой. Моментально мир плывёт. Горит. Рассыпается на искры.

[indent] Я тяжело дышу. Подношу дрожащую руку к губам и медленно провожу языком по пальцам, смакуя вкус его спермы. Каждое движение неторопливое, тягучее, почти вызывающее. Я не свожу с него взгляда, позволяя себе тихо, сладко постанывать. Кончиком языка очерчиваю кожу там, где ещё остались следы нашего безумия, собирая всё без остатка, будто это что-то особенно ценное. Наслаждаюсь этим моментом, горячим, интимным, почти запретным. Затем медленно облизываю губы, задерживая на них вкус и глядя на него так, словно бросаю новый вызов. В каждом моём вдохе и выдохе неистовый жар.

[indent] — Блять... какой же ты вкусный, ты обязан себя попробовать — произношу это с особой жарой в голосе и тут же впиваюсь в его губы, углубляя поцелуй, делая его жадным, почти отчаянным. Тихо постанываю, когда наши языки снова сплетаются в этом жгучем, безумном танце. Ладонь скользит к его затылку, пальцы зарываются в волосы, притягиваю его ещё ближе. Целую яростнее, требовательнее, словно пытаюсь забрать его всего, без остатка. Хочу его. Всего. Хочу.

[indent] Он сводит меня с ума каждым взглядом, каждым вдохом. От него невозможно оторваться. В этот момент он весь мой. Пусть ненадолго. Пусть только здесь и сейчас. Но мой. И пусть он не произносит эти три заветных слова, которые я так жажду услышать. Я скажу за него. Резко прерываю поцелуй, всё ещё удерживая его близко, и шепчу прямо в губы, обжигая горячим дыханием: — Люблю тебя, Данталиан. Так сильно люблю... Накрываю его губы нежным, почти осторожным поцелуем, будто боюсь спугнуть. Дрожу от переполняющих чувств, от остаточного жара под кожей, от того, как сильно он на меня действует. Целую мягко, медленно, позволяя эмоциям говорить вместо слов, и на секунду весь мир сужается до этого прикосновения, такого тёплого, такого живого, такого настоящего.