[indent]Неделя.

[indent]Всего неделя, но ощущается как целая жизнь.

[indent]Время идёт слишком медленно, растягивая намеренно все болезненные ощущения, что так меня терзают, находясь с Ильёй в одном доме. Я уже начал думать, что это была дурная затея, но ведь Галина знает, что делает, правда? Но пока толка никакого нет. Я по прежнему не могу нормально разговаривать с мужем, а если уж честно, то я вообще практически не выхожу из гостевой комнаты. Да, гость в собственном же доме, забавно. Но у меня нет выхода.

[indent]Я не могу уйти, потому что это будет поражением и будет говорить, что я сдаюсь и эти отношения мне больше не нужны. Но и сесть за стол переговоров пиздец как трудно.

[indent]Мы следуем указаниям. Мы вместе завтракаем, вместе ездим на тренировки, вместо ужинаем. Но всё это кромешный ад, пытка, мучение. Разговоры короткие и максимально неловкие. Пытаемся обсудить тренировку, но даже тут я реагирую остро и мы замолкаем, чтобы не устраивать очередной скандал. Я будто бы напрочь забыл, как вообще коммуницировать с собственным мужем. Даже просто блядский хоккей.

[indent]Кажется, сейчас даже дело моей жизни доставляет мне боль. Я не получаю ни грамма удовольствия, а кроме того, на тренировках мы притворяемся, что всё нормально, что всё в порядке, чтобы никто не задавал вопросов и играть эту роль безумно тяжело. После таких дней я просто выжат, мне мерзко от самого себя и бесит, что я не могу рассказать ничего лучшему другу. Я люблю Хейдена, он любит меня, но он даже ради этого не будет сдерживаться, если узнает, что происходит. Так что на тренировках мы все те же Илья и Шейн, взаимодействуем на льду, через силу улыбаемся в раздевалке, а затем в давящей, напряжённой тишине едем в одной машине домой. И это лучшее время, но так же и самое тревожное. Каждая клетка моего тела зудит, минуты растягиваются, ведь я слишком сильно хочу уже наконец оказаться возле дома и закрыть за собой дверь комнаты. Только там я могу хоть немного выдохнуть. Только там.

[indent]Недавно, после очередного странного и глупого разговора за ужином, я чуть не сорвался. Я не стал есть, просто молча ушёл и начал собирать вещи. Для меня это слишком. Всё давит. Но всё же я позвонил Галине, рассказал о своём замысле, но она сумела меня переубедить, правда, какой в этом толк, если Илья продолжает молчать? Он обещал, что мы будем разговаривать, общаться, что он будет говорить мне всё, что чувствует, но за всю неделю он ни разу не начал этого разговора и я не понимаю, какого чёрта. Он вновь сомневается? Может пожалел о своих словах? Пожалел, что просил меня остаться? Эти мысли зудят в голове. Отравляют разум, сознание. Я уже не знаю в ком сомневаться, в нём или в себе.

[indent]Каждую ночь я ложусь в кровать и почти не сплю. Я смотрю в потолок и раз за разом прокручиваю в голове воспоминания, что связаны с Ильёй, а это чуть ли не половина моей жизни. Прекрасная половина. Лучшая половина. Первая встреча, рукопожатие, от которого ток прошёл по телу. Я как идиот не мог оторвать от него взгляда и сделал дебильное замечание про сигареты, будто он должен был меня послушать. Боже, я ненавидел себя за это. Просто сразу же взял и показал, какой я зануда. А потом встречи, через месяцы, и каждый раз я глазами искал его. Мне было жизненно необходимо увидеть этот улыбчивый, кудрявый образ. Я купил для наших встреч целое здание. Я пригласил его в свой коттедж. Я жаждал наших свиданий, я терпел эти ужасные графики, которые никак не совпадали и какое же было облегчение, когда всё открылось. Да, очень блядски и непродуманно, но зато я увидел, кто и чего стоит. Увидел новый путь развития, новую перспективу. Родители поддерживали меня, Хейден и Джей-Джей поддерживали меня, Илья поддерживал меня и мне нахрен ничего не надо было больше в жизни. Илья, друзья, прекрасная команда, наш дом. Это предел моих блять мечтаний. Затем свадьба и опять новые горизонты, но почему-то мы предпочли не двигаться, а застопориться. Застопориться там, где началась депрессия Ильи.

[indent]Я правда думал, что всё будет проще. Даже в интервью людей с этой болезнью и в интервью врачей всё казалось не таким страшным. Я был подготовлен и во всеоружии. Но я не учёл одного — самого Илью. Не учёл его детство, его характер, его бесконечную закрытость. Я не учёл тот факт, что он стыдится своих эмоций, потому что его отец внушил ему это. Я не учёл тот факт, что Илья думает, будто бы делает мне плохо, открываясь. И это была моя главная ошибка. Я Давид на него, требовал поговорить об эмоциях, он же закрывался и отталкивал, или переводил всё в секс раз за разом. Я должен был быть умнее. Я должен был настоять на сеансе с Галиной уже тогда. Да, сначала бы он взорвался, но я дал бы ему время осознать, что это верное решение, правильный шаг для того, чтобы наши отношения стали только крепче.

[indent]Да, молодец Шейн, теперь ты ещё себя винишь и в его измене. Очень хорошо.

[indent]Так и заканчиваются мои размышления перед тем, как мне таки удаётся закрыть глаза. Я злюсь на себя, ненавижу себя и предпочитаю отключить сознание. Но завтра будет новый вечер. Я снова лягу в свою холодную постель и вновь буду прокручивать те же самые мысли в голове. Иначе я просто не умею.

[indent]Будильник звонит, но я давно уже не сплю. С тяжёлым выдохом выключаю, проверяю соцсети, затем сажусь в кровати и беру дневник чувств. На самом деле, немного это мне помогает. Я хоть немного разгружаю свою голову, когда пишу там.

[indent]Прошла уже неделя и нет никаких подвижек. Илья будто бы вернулся к состоянию до сеанса, делает вид, что ничего не происходит, что проблемы нет и что не было никаких указаний. Он молчит, а я молча злюсь. Я знаю, что не должен срываться, я дал ему шанс и не должен давить, но это чертовски сложно, потому что мне необходим хоть какой-то результат, хоть самый небольшой. Я практически не сплю и у меня ни на что не хватает сил. Я сижу целыми днями в запертой комнате, нет желания даже выходить на улицу, но всё равно заставляю себя ходить на пробежки, но от тревожности слишком тяжело. Я не знаю сколько ещё выдержу в таком режиме. Он должен показать, что всё это не просто так, что я мучаю себя нахождением здесь не просто так. Этот месяц кажется бесконечным и мне неоткуда черпать силы и энтузиазм, даже хоккей не радует. В общем, как я уже сказал, прошла неделя, а подвижек нет.

[indent]Ставлю жирную точку и закрываю дневник. Знаю, мне нужно выйти и позавтракать с ним, но где взять силы уже не знаю. Да, я люблю Илью, люблю всем сердцем и мне пиздец как его не хватает. Не хватает нашего смеха, улыбок, объятий и поцелуев, не хватает его забавных фырканий, когда я читаю ему очередную лекцию. Мне не хватает нашей жизни. Но переступить через боль оказалось чертовски сложно. Просто чертовски.

[indent]Я бреду на кухню, держа дневник подмышкой. Я всегда ношу его с собой, чтобы иметь возможность сразу же записать то, что происходит внутри.

[indent]Илья уже там и мне бы подождать, пока он отойдёт, но мне хочется как можно скорее взять свой батончик из шкафа, поэтому я подхожу, но дальше происходит какая-то неведомая херня. Я вообще реально ничего не понял, но оказался зажат между кухонным гарнитуром и Ильёй. Раньше такое положение дел меня бы возбудило, теперь же я не знаю куда себя деть. Мало того, Розанов ещё и членом в меня упирается и я раздражённо выдыхаю. Отворачиваю голову, чтобы не смотреть на него и чтобы минимизировать близость. Но муж ещё и ближе специально наклоняется.

[indent]— Новый. У меня вообще всё новое — сквозь зубы проговариваю — Ты не мог бы отойти и перестать упираться в меня членом? Это противоречит всем условиям — я пытаюсь говорить любезно и спокойно, но раздражение всё равно проскальзывает раз за разом и в этом нет моей вины. Неделю. Неделю он блять со мной не разговаривал, а теперь стоит тут как ни в чём не бывало и снова пытается перевести всё в свою любимую тему.

[indent]— Если у тебя какие-то проблемы, — всё же поворачиваю к нему голову и смотрю с вызовом — То сходи в клуб, сними напряжение — ядовито проговариваю, прищуриваю глаза — Разговаривать то со мной ты всё равно не желаешь, так какой смысл сдерживать себя, правда? — я не кричу, не повышаю тона голоса, но вся мои обида вновь сквозит в каждом слове.

[indent]Я слушаю его и тону. Каждое слово как камень в воду, и от каждого круги расходятся по всему телу, заставляя дрожать каждую клетку. Он говорит, что скучает. Но я не знаю, верить ли. Снова. Опять этот проклятый выбор между желанием рухнуть в его объятия и липким, въедливым страхом, что завтра всё повторится. Что послезавтра он снова замолчит. Что через неделю я буду смотреть, как он целует кого-то другого.

[indent]Я помню. Боже, как ярко я всё помню.

[indent]Я помню первые три недели этого ада. Как он проходил сквозь меня взглядом. Как я просыпался по ночам от мерзкого ощущения — мне снилось, что он ушёл, а я не успел его остановить. Я помню, как стоял под душем и включал ледяную воду, чтобы заглушить желание ворваться в его комнату, трясти его за плечи и кричать: «Очнись, я здесь, почему ты не видишь меня?» Но я не кричал. Я молчал. Мы оба молчали, и это молчание было громче любого крика.

[indent]Я помню ту ночь. Клуб. Эту картинку не выжечь ничем ведь она въелась в мозг, пульсирует там каждый раз, когда я закрываю глаза. Как он целовал её. Наклонял голову, крепко держал за затылок, касался губами так нежно, так интимно, как умеет только он. Как целовал меня тысячи раз. Как целовал в нашу первую ночь, когда я ещё не знал, что этот парень с наглой ухмылкой станет моим личным проклятием и спасением одновременно.

[indent]И теперь он здесь, в нашей кухне. Я не смотрю на него, не могу, но краем глаза вижу, как дрожит воздух вокруг него. Он говорит, что нужен только я. Что клуб был ошибкой. Что он старается. Голос срывается, ломается, и каждый этот срыв нож мне в грудь.

[indent]И я стою и чувствую, как внутри всё разрывается на тысячи мелких осколков. Потому что часть меня, та самая, дурацкая, влюблённая по уши часть, хочет поверить. Прямо сейчас. Забыть всё. Прижать его к себе, зарыться лицом в его шею, вдохнуть запах его шампуня, геля, смешанный с его родным, и просто стоять так, пока мир не перестанет вращаться.

[indent]Но другая часть — та, что три недели молчала в постели, лёжа спиной, та, что видела, как его губы прикасаются к другой, та, что каждую ночь просыпается в холодном поту — эта часть кричит: «Не смей. Не смей ему верить. Он снова сделает тебе больно». И это дико. Это ведь Илья. Он боготворил меня, как я могу настолько сильно в нём сомневаться?

[indent]И я зажат между этими голосами, и они раздирают меня на части, и я не знаю, какой из них прав. Или, может, правы оба.

[indent]Он говорит про маму. Про то, что она больше не снится. И это бьёт наотмашь, потому что я знаю. Я знаю, как много она значила. Знал с самого начала, с тех первых разговоров, когда он впервые позволил себе быть уязвимым при мне. Если он говорит, что я вытеснил её из снов  это не просто слова. Это обнажение. Это он сдирает с себя кожу и показывает мне самое хрупкое, самое незащищённое. Я это чувствую. И от этого чувства подкашиваются колени.

[indent]— А знаешь, что мне снилось эту неделю? — я иду к окну, останавливаюсь у него, поворачиваюсь к Илье спиной, смотрю на серое утро за стеклом. Не хочу видеть его слёзы. Не хочу, чтобы они снова меня растопили. Не сейчас. Я не готов. Потому что если продолжу смотреть на него — сорвусь. Или обниму. Или ударю. Или разрыдаюсь прямо здесь, как ребёнок. И то, и другое, и третье сейчас одинаково опасно — Мне снилось, как ты уходил из дома родителей, как я ненавидел себя за то, что не остановил тебя. А потом мне снилось, как я захожу в этот грёбаный клуб, и вижу тебя. С ней — мой голос срывается на шипение — Знаешь, каково это? Видеть, как человек, которого ты любишь больше жизни, целует кого-то другого? Нежно. Так, как он целовал тебя — я сглатываю ком в горле. Руки дрожат. Я прячу их в карманы, сжимаю в кулаки, ногти впиваются в ладони. Больно. Хорошо. Хоть что-то реальное. Хоть что-то, что я могу контролировать. Не хочу, чтобы он видел эту дрожь. Не хочу, чтобы знал, как сильно меня трясёт. Я всегда был сильным. Всегда держал себя в руках. А сейчас чувствую, что контроль ускользает, как вода сквозь пальцы, и я не могу это остановить.

[indent]— И я очень рад, что для тебя это ничего не значило, но для меня это значило всё. Это значило, что в самый хреновый момент, когда мы должны были быть командой, ты выбрал сбежать. Ты выбрал сделать мне больно. Ты выбрал... не меня — поворачиваюсь. Смотрю на него. Он стоит там, обнимает себя руками, такой потерянный, такой родной и ненавистный одновременно. И от этой ненависти к собственным чувствам хочется выть — И знаешь, что самое поганое? — делаю шаг к нему, но останавливаюсь в метре — Я всё ещё люблю тебя. Блядь, я так сильно тебя люблю, что это физически больно. Каждую ночь я ложусь в пустую постель и представляю, что ты рядом. Каждое утро я просыпаюсь и первая мысль это потянуться к тебе. И каждый раз приходится напоминать себе — нельзя. Потому что ты предал моё доверие. Потому что ты сделал мне больно — мой голос становится тише, но от этого не мягче. В нём злость, да. Но больше усталость. Бесконечная, выматывающая усталость. Я еле стою на коньках, даже тренер уже не раз спрашивал, всё ли со мной хорошо. Я хочу сделать ещё шаг к Илье, но замираю. Подмышкой у меня всё ещё зажат дневник и я с тяжёлым выдохом открываю его и делаю несколько записей, лишь набросок, то, о чём не хочу забыть и развить мысль.

[indent]— Правила Галины не глупые, Илья. Они созданы для того, чтобы наладить наши отношения, а не сделать хуже. Это лишь для того, чтобы ты перестал убегать в секс при каждом для тебя неудобном моменте. Тебе проще всё бросить, чем попытаться сделать над собой усилие — я провожу рукой по лицу. Чувствую, как щиплет глаза, и ненавижу себя за эту слабость. Я не должен плакать. Я должен быть сильным. Должен держать оборону. Потому что если я сейчас сломаюсь, если позволю себе поверить ему полностью, а он снова облажается, я этого не переживу.

[indent]Он говорит, что хочет просто обнять. Посмотреть фильм. Подержаться за руки. И я почти смеюсь. Почти. Потому что я знаю его. Знаю, как быстро «просто обнять» превращается в «давай чуть ближе». Как «чуть ближе» становится «один поцелуй ничего не решит». А «один поцелуй» в секс, в котором мы снова потеряем всё, что с таким трудом выстроили этой неделей молчания и боли. Я знаю это поведение. Я в нём жил годами. И я больше так не могу.

[indent]Я не смотрю на него прямо, мой великий, громкий, невыносимый Илья Розанов стоит на нашей кухне и дрожит. Я это чувствую. И я люблю его. Боже, как я люблю его. До хруста в костях. До ломоты в мышцах. До физической боли где-то в груди, которая не проходит уже который день.

[indent]Но любовь это не только принимать. Это ещё и защищать. В том числе от него самого. В том числе от нас двоих. И я должен сделать этот шаг. Опять я.

[indent]Шаг. Ещё один. Я беру его за руку. Просто держу, чтобы дать ему хоть какую-то точку опоры, чтобы хоть как-то показать, что я здесь. Чувствую, как дрожат его пальцы. Чувствую, как эта дрожь передаётся мне, поднимается по руке, разливается по груди, сжимает горло. Мы стоим тут, два идиота, которые любят друг друга так сильно, что это разрушает нас обоих. И это единственное, в чём я уверен прямо сейчас. Я подношу его руку к губам. Целую костяшки. Легко. Почти невесомо и тут же отпускаю.

[indent]— Сегодня смотрим фильм — говорю твёрже, чем чувствую. Гораздо твёрже — Просто сидим и смотрим. Ты не лезешь, я не лезу. Договорились? — я не дожидаюсь ответа. Возвращаюсь к шкафчикам, ставлю кофе, достаю два батончика. Мне нужно чем-то занять руки. Ноги дрожать перестали, но появилась выматывающая слабость, как после тяжёлой игры. Адреналин схлынул и теперь я чувствую только пустоту. И странное, почти забытое тепло где-то в груди. Там, где живёт любовь к нему. Там, где она никогда не умирала, даже когда я хотел её убить.

[indent]— Ты справишься — говорю ему и себе — Мы справимся, вместе — добавляю тихо, будто сам не верю в собственные слова, но чувствую острую необходимость их произнести. Разворачиваюсь, протягиваю ему батончик. Это не привычный наш завтрак, это нечто большее. И я чувствую, как внутри меня, там, где была выжженная земля, пробивается что-то зелёное. Робкое. Неуверенное. Но живое.

[indent]Надежда.

[indent]Впервые за долгое время я чувствую, что кажется, могу дышать.

[indent]Он произносит ЭТО и я замираю. Буквально. Воздух перестаёт поступать в лёгкие, сердце пропускает удар, а затем начинает биться где‑то в горле. Бешено, хаотично, словно пытается вырваться наружу. Я смотрю на Илью и не верю. Не могу поверить, что человек, который когда‑то едва не разнёс раздевалку из‑за чужого взгляда, сейчас стоит передо мной и сам предлагает мне поцеловать кого‑то другого.

[indent]Тот день вспыхивает в памяти с пугающей чёткостью. Мы тогда ещё не были вместе по‑настоящему, только тайные встречи в гостиницах, только ночи, которые мы крали у всего мира. Какой‑то защитник из другой команды решил, что имеет право слишком долго смотреть на меня после матча. Илья заметил это раньше меня. Я не сразу понял, почему он вдруг побелел, почему его глаза превратились в две льдинки, почему кулаки сжались так, что побелели костяшки. А потом он двинулся на того парня, и я едва успел перехватить его за локоть. Мы тогда поругались. Он сказал, что никто не имеет права так на меня смотреть. Что я его. Только его. В его голосе звучало столько собственничества, столько дикой, первобытной ревности, что у меня подкосились колени.

[indent]А потом я вспоминаю ещё один момент. Он был в нашем лагере. Я давал интервью, пока Розанов был на льду и он отправил шайбу со всей силы в ограничители. Тогда мы тоже поругались. Тогда он тоже показывал свою безграничную ревность. Я злился, да. Злился, что он не доверяет мне. Но в то же время я по прежнему плавился от его этого чувства собственничества.

[indent]А сейчас он вдруг добровольно предлагает мне уйти к кому‑то. Хотя бы на один поцелуй. Чтобы мы были квиты.

[indent]Я прокручиваю в голове нашу первую настоящую ссору. Тогда, в самом начале, когда мы ещё не умели быть вместе, не умели говорить, не умели ничего, кроме как сжигать друг друга в гостиничных номерах. Он бросил что‑то про Роуз. Просто так, просто чтобы сделать мне больно, чтобы я понял, что он тоже может. Я ушёл. А он потом прибежал ко мне в номер, весь на взводе, с этим безумным взглядом и кричал, что если я когда‑нибудь посмотрю на кого‑то ещё, он не знает, что сделает. Я поверил. Я всегда верил его безумию, потому что оно было только обо мне.

[indent]И теперь он стоит здесь, смотрит на меня заплаканными глазами и из его уст звучит это «разрешение». Разрешение на то, что для него когда‑то было немыслимо.

[indent]Что во мне должно сработать, чтобы я захотел? Какая часть меня, по его мнению, должна жаждать чужих губ, чужого запаха, чужого тела? Я смотрю на него, и внутри поднимается такая волна, что руки начинают дрожать с новой силой. Но это не та дрожь, что была минуту назад, она не от страха, не от уязвимости. Это ярость. Чистая, слепящая, обжигающая. Она поднимается из самого низа, заполняет грудную клетку, сжимает горло.

[indent]Он правда считает, что я способен на это? Правда думает, что я могу подойти к кому‑то, прикоснуться, поцеловать так, как целовал его и сделать вид, что ничего не было? Что это уравняет? Что это сотрёт тот образ, который въелся в мою память?

[indent]В голове всплывает наш первый настоящий поцелуй. Не тот случайный в гостинице, когда мы оба не знали что делаем. А тот, когда мы уже всё поняли. Я купил целое здание. Розанов приехал ко мне и в один момент он вдруг посмотрел на меня так, что я забыл, как дышать. Он подошёл, взял моё лицо в ладони, прижался лбом к моему лбу, а потом поцеловал. Так нежно, так осторожно, будто я был чем‑то хрупким. И я понял тогда, что никогда не смогу поцеловать кого‑то другого. Потому что это было не просто прикосновение губ. Это был он. Весь. Со всей своей болью, страстью, бесконечной, пугающей любовью.

[indent]Потом была наша первая брачная ночь. Как он раздевал меня взглядом, как касался губами каждого сантиметра кожи, будто ставил метки. «Ты мой»,  шептал он. «Только мой. Никогда ничей больше». Я таял от этих слов, от этого голоса, от этого безумного, собственнического, всепоглощающего чувства.

[indent]А теперь он говорит, что я могу поцеловать кого‑то. Разрешает. Предлагает.

[indent]— Зачем? — вырывается из меня, и в этом одном слове всё. Вся боль, всё непонимание, вся злость, которую я пытаюсь сдерживать— Зачем мне это? Чтобы сделать нам больно? Чтобы ты представлял, как мои губы прикасаются к другой, и мы были квиты? Чтобы потом мы оба не спали по ночам, представляя друг друга с чужими людьми? — япровожу рукой по лицу, тру переносицу, пытаясь унять пульсирующую головную боль. Я не спал почти неделю, я вымотан, я на пределе. В его голосе я слышу, как тяжело ему это говорить, я вижу, как он сжимается от одной мысли, что я могу кого‑то коснуться. Но он всё равно предлагает. Потому что думает, что это поможет. Потому что не знает, как ещё загладить свою вину. Потому что в его мире всё измеряется страданием: чем больше боли, тем больше любви. Чем сильнее жертва, тем ценнее прощение.

[indent]— Я не хочу целовать никого — произношу и в голосе прорезается металл — Не хочу прикасаться к кому‑то. Не хочу чувствовать чужой запах. Не хочу, чтобы кто‑то кроме тебя смотрел на меня так, как смотришь ты. Никогда — помню, как впервые сказал ему, что люблю его. Мы лежали в постели после того, как он прилетел ко мне в Монреаль, после трёх недель разлуки. Он уснул, а я лежал и смотрел на него. На его ресницы, на его губы и вдруг понял, что люблю. Так сильно, что страшно. Так сильно, что хочется бежать. Так сильно, что хочется остаться навсегда. Я сказал ему это спящему. Хотел быть первым. Но был трусом, сказать в глаза, потому что до ужаса боялся не услышать в ответ того же.

[indent]Я делаю шаг назад. Мне нужно расстояние, нужно не чувствовать его рядом, потому что его близость сбивает все настройки. Прислоняюсь к стене, закрываю глаза на секунду, пытаюсь собрать себя по кускам. Внутри всё разлетелось, когда он произнёс эти слова. Внутри всё кричит: «Как ты можешь? Как ты можешь предлагать мне это, когда я сходил с ума от ревности каждый раз, когда кто‑то смотрел на тебя? Когда я готов был убивать за твой взгляд?»

[indent]Илья говорит, что без меня не может дышать. А разве я могу без него? Я задыхаюсь каждую ночь. Просыпаюсь в холодном поту, потому что мне снится, как он уходит. Как он смотрит на меня, а я не успеваю ничего сказать. Как он целует ту девушку. И я не могу, чёрт возьми, не напоминать ему об этом, потому что это живёт во мне. Это зашито под кожу, встроено в каждый нерв. Я не могу это выключить.

[indent]Он просит больше не напоминать. И я понимаю, как ему больно каждый раз это слышать. Но он не понимает, что я тоже не выбираю. Эти картинки приходят сами. Они вспыхивают в самый неподходящий момент. Я не знаю, как это остановить. Не знаю, как забыть. Не знаю, как перестать видеть это каждый раз, когда закрываю глаза.

[indent]Я вспоминаю нашу ссору на парковке. Мой муж плакал навзрыд. Я не видел его таким никогда. Он говорил, что не знает, что на него нашло. Что ему больно. Что он не может без меня. А я смотрел на него и чувствовал, как внутри всё рушится. Я хотел его утешить. Хотел обнять, поцеловать, сказать, что всё будет хорошо. Но я не мог. Потому что внутри всё горело от той картинки, которую я увидел. И я ненавидел себя за это. Ненавидел, что не могу просто взять и простить. Ненавидел, что любовь это не только спасение, но ещё и боль.

[indent]Он говорит, что я его необходимость. А знает ли он, что для меня необходимость? Знать, что он не убежит в следующий раз. Что не замолчит на три недели, оставив меня одного гадать, что происходит у него в голове. Что не будет искать спасения в чужом теле, потому что не смог справиться с тем, что у нас что‑то пошло не так.

[indent]Я смотрю на него, и внутри всё сжимается от боли. Потому что я люблю его. Люблю так сильно, что готов сдохнуть от этой любви. Но я не понимаю, почему он снова и снова сводит всё к сексу. Почему думает, что если мы вернёмся в постель, всё станет как прежде.

Я вспоминаю, как мы лежали на диване у него дома, смотрели какой‑то дурацкий фильм, и он вдруг сказал: «Я никогда не думал, что буду так счастлив просто сидеть рядом с кем‑то и смотреть кино». Я тогда не понял. Подумал, что это просто комплимент. А теперь понимаю. Для него всегда было проще быть в движении, в страсти, в огне. Потому что в тишине остаёшься наедине с собой. А с собой ему тяжело.

[indent]— Неужели ты правда думаешь, что когда этот месяц закончится, мы просто ляжем в постель, и всё наладится? — в моём голосе столько усталости, что я сам пугаюсь. Я не знаю, как сказать это так, чтобы он услышал. Как объяснить, что я не готов. Что даже когда пройдут эти три недели, я не смогу просто переключиться. Мне нужно не его тело. Мне нужен он целиком, не только в постели, а во всём. В разговорах. В утрах. В тишине, которая не душит. В обещаниях, которым можно верить — Мне не нужен секс — говорю тихо, почти шёпотом — Мне нужен ты. Тот Илья, который не сбегает. Который разговаривает. Который не предлагает мне поцеловать кого‑то, чтобы мы были квиты — вижу, как он дрожит. Вижу слёзы на его лице. Мне хочется подойти, вытереть их, обнять, сказать, что всё будет хорошо, в очередной блять раз, но я не могу.

[indent]Розавнов спрашивает, о чём я пишу в дневнике. Я перевожу взгляд на блокнот, который всё ещё держу в руках. Я пишу о том, что чувствую. О том, что не могу сказать ему вслух, потому что боюсь. Боюсь, что он снова замолчит. Боюсь, что не выдержит. Боюсь, что мои слова станут для него слишком тяжёлыми. В глазах снова защипало. Ненавижу это. Ненавижу, что не могу держать себя в руках. Ненавижу, что он видит меня таким. Сломленным. Его руками. И я испытываю чёртов стыд. Я даже здесь не позволяю себе сделать ему ещё больнее. Но я предпочитаю ответить на другой вопрос, запоздало конечно, но это правильно. Мы ведь говорим о чувствах, не так ли?

— Я не знаю, как не напоминать тебе о клубе — вырывается из меня и голос ломается — Я правда не знаю. Это не я выбираю. Это приходит само. Я вижу, как ты смотришь на меня, и вспоминаю, как ты смотрел на неё. Я чувствую твой запах, и мне кажется, что я чувствую её духи. Я слышу твой голос, и слышу тот голос, когда ты говорил мне, что ничего не было — я замолкаю на секунду, пытаясь справиться с комом в горле — Я знаю, что это нечестно. Знаю, что ты не виноват, что мой мозг сам добивает меня этими картинками. Но я не знаю, как это остановить. Мне нужна помощь. Мне нужно, чтобы ты помог мне с этим справиться. Но я не знаю, как. Не знаю, что должен сделать ты. Не знаю, что должен сделать я — провожу рукой по лицу, вытирая слёзы, которые всё‑таки потекли. Ненавижу себя за них. Ненавижу, что не могу быть сильным — Я не знаю, как нам выбраться из этого. Но я знаю, что секс не поможет. Секс — это сбежать. А я не хочу больше убегать. Я хочу остаться. Здесь. С тобой. В этой боли, в этом страхе, во всей этой грязи. Потому что если мы перешагнём через это, не разобравшись, то оно накроет нас снова. И в следующий раз будет только хуже — снова делаю шаг к нему. Осторожно, будто к дикому зверю. Не касаюсь, просто стою рядом, чувствуя его тепло.

[indent]— Мне нужен ты. Но нужен ты настоящий. Не тот, кто убегает в секс, когда становится больно, и не тот, кто предлагает мне изменить, чтобы облегчить свою вину. А тот, кто может просто быть рядом. В тишине. В разговорах. В обычных днях, когда мы пьём кофе, смотрим фильмы, держимся за руки — говорю тихо. Вижу, как дрожат его ресницы, как слёзы стекают по щекам — Мы справимся — в этот раз я почти верю в эти слова — Через разговоры. Через время. Через боль, которую мы будем проживать вместе. Если ты готов на это. Если ты готов быть со мной не только в постели, а здесь. В этой кухне. В этих пустых спальнях. В этом аду, через который мы проходим — протягиваю руку, но не касаюсь. Замираю в сантиметре от его щеки, чувствуя жар его кожи. Этоо недостаточно, но я изо всех сил стараюсь соблюдать установленные правила — И не жди, что через три недели мы сразу окажемся в постели. Я не знаю, когда буду готов. Может, через месяц. Может, через два. Я хочу тебя. Боже, как я хочу тебя. Но я хочу больше, вернуть доверие. А оно не возвращается за один день. Даже если очень хочется — всё же каюсь его. Слегка. Убираю кудри с его лица и даже это доводит до невероятного. Внутри фейерверки. Внутри пожар. Как же мне его не хватает — Я люблю тебя — утвердительно, прямо в глаза — Даже когда злюсь. Даже когда больно. Даже когда не знаю, как быть. Я люблю тебя. И я здесь. Я никуда не ухожу — я знаю, что ему нужно хто подтверждение и я снова и снова даю Розанову это. Чтобы успокоить его поток слёз, чтобы успокоить себя. Убираю руку, хотя мне хочется ещё, и ещё, и ещё — Выбери фильм. Но никаких мелодрам. И никакой порнухи, а то я тебя знаю — улыбка тут проскальзывает не вымученная, а лёгкая, теплая и искренняя.

[indent]Как же я его люблю.