[indent]Мы почти у цели. Я чувствую это каждой клеткой своего тела, каждым ударом сердца, каждым вздохом. Сидя в раздевалке после второго периода, я смотрю на табло — 3:3 и это заставляет слегка беспокоиться, но впереди ещё целый период, целые двадцать минут, в в хоккее это сродни целому часу. Двадцать минут отделяют нас от победы. И от вечера, который я ждал целый месяц.

[indent]Я перевожу взгляд на Илью. Он сидит рядом, вытирает лицо, тяжело дышит. Его кудри прилипли к вискам, на скуле маленькая царапина, как следствие жесткой борьбы, но он улыбается. Уголки губ чуть приподняты и в глазах уже нет той ревнивой тьмы, что была в начале матча. Я чувствую, как напряжение, копившееся внутри, медленно отпускает. Он справился. Он взял себя в руки. И за это я люблю его ещё сильнее. Я представляю, как мы едем домой, как я наконец прикасаюсь к нему, без правил, без страха, без этого долбанного «нельзя». Я чувствую, как внутри поднимается волна тепла, предвкушения, почти болезненного желания. Ещё двадцать минут. Всего двадцать.

[indent]Тренер даёт установку на третий период: играть от обороны, не рисковать, но постараться забить и желательно пару раз. Говорит, чтобы меня и Илью оберегали как зеницу ока. Я киваю, но слушаю лишь краем уха, ведь мысли всё равно там, где Илья. Он рядом, его плечо почти касается моего, его дыхание смешивается с моим. Я хочу взять его за руку под скамейкой ещё раз, но сдерживаюсь. Не здесь. Не сейчас. Потом. Нам и правда нужно сосредоточиться, просто необходимо. Нам нужна эта победа и каждый в раздевалке это понимает, а так же, каждый рассчитывает на нас с Ильёй и мы не должны их подвести.

[indent]Свисток. Третий период начинается. Мы выходим на лёд и я чувствую, как сердце ускоряется от предвкушения победы, от близости к заветному вечеру. «Бостон» не сдаётся, они прессуют, атакуют, нагнетают. Их нападающие летят как бешеные, вратарь «Кентавров» творит чудеса, отбивая один за другим опасные броски. Я возвращаюсь в зону, помогаю защите, подставляю клюшку, блокирую бросок. Боль от шайбы, попавшей в голень, только раззадоривает, я готов на всё ради победы.

[indent]Время идёт, но секунды тянутся как резиновые. Зрители на трибунах гудят, скандируют, но я почти не слышу их. Я слышу своё дыхание, стук коньков, звон клюшек. И где-то на заднем плане его присутствие. Я знаю, что Илья рядом, что он борется, что он верит в победу так же сильно, как я.

[indent]Но вот «Бостон» перехватывает шайбу в нашей зоне, идёт в атаку. Их нападающий бросает и внутри у меня всё замирает, но слава богу шайба рикошетит и не попадает в цель.Толпа взрывается облегчением. Я сжимаю клюшку, чувствуя, как злость поднимается где-то в груди. Нет. Мы не проиграем. Я не позволю.

[indent]Я смотрю на табло, когда остаётся тридцать секунд. Тридцать секунд, чтобы вырвать победу. Мы просим тайм-аут, тренер что-то кричит, чертит схемы на доске. Я смотрю на мужа, его лицо напряжено, но в глазах тот самый огонь. Он верит. Я тоже.

[indent]Тайм-аут заканчивается и мы выходим на лёд. Вбрасывание в зоне «Бостона». Я занимаю свою позицию, Илья в центре. Судья поднимает шайбу, свисток. Илья выигрывает вбрасывание, отдаёт пас защитнику, тот — мне. Я качусь к воротам, вижу, как защитник «Бостона» летит на меня, но я отдаю пас обратно Илье. Он принимает, смещается, отдаёт мне уже под замах. Я бросаю. Шайба летит, время замирает. Секунда. Другая. И — гол! Шайба влетает под перекладину за секунду до финальной сирены.

[indent]4:3. Мы выиграли.

[indent]Толпа ревёт. Я поднимаю клюшку, кричу что-то неразборчивое, на меня налетают партнёры, хлопают по плечам, обнимают. Я чувствую эйфорию, радость, облегчение. Мы сделали это. Я забил победный гол на последних секундах. Но главное, что мы сделали это вместе. Я ищу глазами Илью, хочу разделить с ним этот момент, хочу улыбнуться ему, хочу, чтобы он знал, как сильно я горжусь им.

[indent]Но то, что я вижу, заставляет моё сердце остановиться.

[indent]Он стоит на арене с Дереком. Их лица напряжены, они говорят о чём-то, я не слышу ни слова, но вижу, как меняется выражение лица Ильи. Оно становится жёстким, злым, непроницаемым. А потом, я не верю своим глазам, он резким движением срывает перчатку и бьёт Дерека. Удар приходится прямо в лицо. Дерек отшатывается, хватается за щёку. Вокруг мгновенно возникает суматоха. Судья свистит, на лёд выбегают игроки с обеих сторон, начинается массовая драка. Крики, ругань, стук клюшек, всё смешивается в один хаотичный гул.

[indent]— Илья! — кричу я, лечу к ним, пытаюсь пробиться сквозь толпу — Остановись! Прекрати! — меня отталкивают, кто-то хватает за свитер, но я вырываюсь и всё же добираюсь до Ильи. Он стоит с красным лицом, тяжело дышит, в его глазах гнев, боль, сожаление? Не знаю, не уверен. Но я не успеваю ничего сказать, ведь судьи уже оттаскивают его в сторону, что-то обсуждают, жестикулируют, а Дерека уводят его партнёры. Я бросаю на него вопросительный взгляд, а он пожимает плечами и сочувственно улыбается. Сочувственно.

[indent]Через несколько минут судья выносит вердикт: Илья Розанов получает дисциплинарный штраф и дисквалификацию на следующий матч «Кентавров». Я стою, не веря своим ушам. Дисквалификация? На целый матч? За что? Что ему сказал этот Дерек? Что могло заставить его так разозлиться, что он забыл обо всём? О команде, о нас, о месяце, который мы почти выдержали? Я смотрю на Илью. Он стоит в стороне, опустив голову. Его плечи напряжены, кулаки сжаты. Я не подхожу к нему. Не могу. Внутри пустота и злость.

[indent]В раздевалку мы идём молча. Я сажусь на скамейку, стаскиваю форму, бросаю её в сумку. Не смотрю на него, не говорю ни слова. Партнёры что-то обсуждают, но я не слышу. В ушах звенит тишина.

[indent]Я иду в душ один. Вода льётся на лицо, но не смывает горечь. Я пытаюсь понять, зачем он это сделал. Зачем? Мы почти выиграли. Мы победили. А он всё испортил. Своей дурацкой ревностью, своей несдержанностью. Дисквалификация  это серьёзно. Следующий матч у нас с сильной командой, а мы будем без капитана. Без него. Шансы на победу резко падают. Он подвёл команду. Он подвёл меня.

[indent]Я выключаю воду, вытираюсь. В раздевалке уже почти никого нет, все разошлись. Мы остаёмся вдвоём. Тишина давит на уши.

[indent]В машине мы молчим всю дорогу. Я сжимаю руль так, что костяшки белеют. Челюсть сведена и мне кажется, ещё немного, и зубы раскрошатся от напряжения. Я смотрю на дорогу, но не вижу её. Перед глазами тот удар. Свисток судьи. Слова «дисквалификация». Вся наша радость, весь наш триумф всё пошло прахом из-за одной секунды его гнева.

[indent]Я злюсь. Злюсь так, как не злился уже давно. Злюсь на него, на Дерека, на себя за то, что не остановил его, что не успел. Злюсь на этот месяц, который и так был адом, а теперь закончился ещё большим адом. Злюсь, что вечер, который я ждал, который я планировал, который должен был быть нашим теперь не имеет значения. Никакого настроения. Никакого желания. Только горечь и усталость.

[indent]Мы заезжаем в гараж, я глушу двигатель, выхожу из машины. Захожу в дом, Аня бежит ко мне, радостно виляет хвостом, но я даже не останавливаюсь. Я швыряю свою сумку на пол в прихожей и, наконец, поворачиваюсь к Илье.

[indent]— Какого хрена, Илья? — мой голос звенит от злости, от обиды, от полного непонимания — Зачем тебе это было нужно? Теперь ты доволен? Дисквалификация на следующий матч! Мы играем без тебя с сильной командой! Ты понимаешь, что нам практически не выиграть? Чего ты добился своим ударом? Месяц стараний, месяц попыток и ты всё полетело к чертям за одну секунду. Из-за чего? Из-за того, что Дерек сказал тебе что-то? Что он мог сказать такого, что нельзя было проигнорировать? — я смотрю на мужа пристально, грудь моя вздымается резко, рвано от сбивчивого дыхания, но я продолжаю, уже не сдерживаясь — Мы победили! Мы выиграли матч! Я забил победный гол на последних секундах и должен был быть самым счастливым человеком на земле. А вместо этого я стою здесь и чувствую себя дерьмово. Ты испортил не только свой следующий матч, ты испортил этот вечер. Наш вечер. Тот самый вечер, который мы ждали целый месяц! — замолкаю, тяжело дыша, в голове сумбур, попытка найти хоть какие-то ответы, хоть какие-то объяснения, но за всё время, что я нахожусь с Ильёй, я уяснил — никогда не смогу знать, что именно происходит в голове моего мужа. Какие мысли мучают, какие эмоции он подавляет.

[indent]— Я не понимаю тебя. Я не понимаю, почему ты не можешь просто отойти и забыть. Почему ты всегда должен лезть в драку, доказывать что-то, рисковать всем. Тебе мало того, что ты уже успокоился и мы играли как команда? Нет. Ты решил показать Дереку, кто тут главный. И что в итоге? Дисквалификация. И теперь мы будем играть без тебя и нам не выиграть — голос становится тише, но от этого не мягче. Я сажусь на диван, закрываю лицо руками и усталость накрывает с головой. Вечер, который я так ждал, рассыпался в прах. И я даже не знаю, смогу ли я забыть это и прикоснуться к нему сегодня. Смогу ли я сделать вид, что ничего не случилось. Потому что внутри пустота и злость. И они не исчезнут от одного поцелуя.

[indent]Внутри меня всё смешивается в один болезненный, пульсирующий комок. Злость, боль, усталость, любовь, разочарование, нежность — всё это кипит, бурлит, сталкивается друг с другом, не даёт вдохнуть полной грудью. Илья говорит, что сожалеет, что не хотел, что Дерек первый начал. Он говорит, что защищал наши отношения, а я смотрю на него — на его виновато опущенную голову, на дрожащие губы, на руки, которые сжимаются в кулаки и разжимаются, и чувствую, как раздражение снова поднимается откуда-то из самой глубины.

[indent]Розанов не справился с эмоциями. Опять. В который раз. Мы столько работали над этим, столько говорили, столько учились сдерживаться, дышать, считать до десяти, отходить в сторону. Мы почти выиграли этот бой — бой с его импульсивностью, с его ревностью, с этой чёртовой чертой, которая заставляет его бросаться на любого, кто посмотрит в мою сторону. И в самый важный момент, когда победа уже была в кармане, когда финальная сирена уже затихала в ушах, когда вечер, которого мы ждали целый месяц, был так близок, что я почти чувствовал вкус его губ, он всё испортил. Один удар, одна секунда слабости и всё полетело в тартарары.

[indent]Я знаю, что не должен быть с ним резким. Я знаю, что он и сам себя ненавидит за этот поступок. Я вижу его глаза, в них боль, раскаяние, страх, этот ужас перед тем, что он наделал. Я знаю, что он переживает в тысячу раз больше, чем показывает. Но внутри меня всё равно бушует буря. Потому что я устал. Я так устал быть тем, кто всегда понимает, всегда прощает, всегда пытается собрать осколки, всегда находит в себе силы говорить «ничего страшного, мы справимся». Я тоже хочу иногда просто быть злым. Я хочу иметь право сказать: «Ты всё испортил. Ты подвёл команду. Ты подвёл меня. И я не знаю, как теперь с этим жить». Я хочу иметь право не искать оправданий, не пытаться понять, а просто выплеснуть всю эту горечь.

[indent]Но я не могу. Потому что я люблю Илью. Потому что он моя жизнь. Потому что без него я задыхаюсь. Это какое-то проклятие, любить человека, который одновременно является источником моего счастья и моей боли. И от этого противоречия голова идёт кругом, мысли путаются, а сердце колотится где-то в горле. Я злюсь на него, но ещё больше я злюсь на себя за то, что не могу злиться долго. За то, что уже через минуту начинаю искать оправдания, начинаю понимать, начинаю прощать. За то, что даже сейчас, когда он разрушил наш вечер, когда он поставил под удар всю команду, я уже чувствую, как во мне поднимается знакомая волна нежности. Это бесит. Бесит до чёртиков. Бесит до скрежета зубов.

[indent]Розанов говорит, что Дерек знает о поцелуе в клубе и я хмурюсь, переваривая эту информацию. Откуда? Откуда Дерек, который только что вернулся из Европы, который не был в курсе наших дел, который вообще не появлялся в этом городе несколько лет, может знать о том, что случилось несколько месяцев назад в каком-то ночном клубе? Я смотрю на Илью, на его напряжённое лицо, на его покрасневшие глаза и медленно, почти по слогам, задаю вопрос, который крутится на языке, обжигая его горечью — Ты что, думаешь, это я ему рассказал? — в моём голосе не обида, нет. Скорее усталое недоумение, смешанное с какой-то щемящей грустью. Как он мог такое подумать? После всего, что мы пережили, после всех моих обещаний, после того, как я сам чуть не сломался от той картины в клубе, после того, как я тратил недели на то, чтобы вытравить этот образ из головы. Он правда считает, что я способен разносить эту историю направо и налево? Что я способен поделиться своей болью с каким-то посторонним человеком?

[indent]— Илья — говорю я, и в голосе появляется металлическая нотка — Я никогда бы так не поступил. Даже Хейден, мой лучший друг, который был рядом, когда весь Монреаль отвернулся от меня, не знает подробностей. Никто не знает. Потому что это наше, только наше. Моя боль, твоя вина, наш стыд, наше прощение — всё это не предназначено для чужих ушей. И я не собираюсь делиться этим ни с кем, тем более с каким-то Дереком, которого я не видел сто лет. Если он что-то знает, значит, он узнал это не от меня. И мне страшно подумать, от кого. Потому что это значит, что кто-то ещё видел, кто-то ещё запомнил, кто-то ещё может использовать это против нас — я замолкаю, потому что от этих мыслей становится не по себе. Я чувствую, как по спине бежит холодок. Если Дерек знает, то кто ещё? И как далеко может зайти эта информация?

[indent]А ещё муж произносит слова, которые Дерек сказал ему: «Ты его не достоин». И внутри меня что-то обрывается. Не оттого, что это правда, нет, я давно уже решил, что никто не вправе оценивать, достоин я кого-то или нет. А оттого, что Илья вообще придал этому значение. Оттого, что он позволил какому-то самодовольному типу, который ничего не знает о наших отношениях, о нашей истории, о том, через что мы прошли, посеять сомнения в его голове.

[indent]Сколько можно? Сколько я должен повторять, доказывать, клясться на чём угодно, что я никуда не денусь? Сколько ночей я должен лежать без сна, прислушиваясь к его дыханию за стеной? Сколько раз я должен смотреть в его глаза и говорить: «Я люблю тебя, ты мой, ты единственный»? Я устал. Устал от этой бесконечной гонки за его доверием, которую невозможно выиграть, потому что каждый раз, когда мне кажется, что мы приближаемся к финишу, появляется кто-то вроде Дерека, и всё откатывается назад.

[indent]Я устало вздыхаю, провожу рукой по лицу, тру переносицу, это моё привычное движение, когда я пытаюсь собраться с мыслями, унять эту пульсирующую боль в висках. Голос становится тихим, но в нём слышится такая глубокая, почти неподъёмная усталость, что я сам пугаюсь.

[indent]— Сколько можно, Илья? — говорю и каждое слово даётся мне с трудом — Сколько я должен доказывать, что я только твой? Я буду общаться с кем хочу и когда хочу и тебе не нужно защищать наши отношения, потому что я не собираюсь их рушить. Я твой. Я всегда был твоим и буду твоим. Я не понимаю, почему ты всё ещё сомневаешься. Я устал от твоей ревности, это невыносимо. Я будто бьюсь головой об стену, когда повторяю раз за разом — я принадлежу только тебе. Я никуда не уйду. Я не ушёл даже после твоей измены. Ты понимаешь? Даже после того, как ты разбил мне сердце, я остался. Я выбрал тебя. Я выбрал нас. Как ты можешь думать, что я могу уйти теперь из-за какого-то самодовольного мудака, который просто хочет тебя задеть? — замолкаю, потому что внутри всё кипит, дыхание сбито, руки дрожат. Я смотрю на Розавнова, на его виноватый взгляд, на его дрожащие губы, на слёзы, которые блестят в уголках глаз и ощущаю, как злость понемногу отпускает. Не полностью, она всё ещё там, где-то в груди, сжимается тугим комком, напоминает о себе каждым ударом пульса. Но уже не такая острая, уже не такая всепоглощающая. На её место приходит что-то другое — усталость, пустота, но одновременно и странное облегчение. Потому что я сказал. Я высказал всё, что накипело.

[indent]И в этом кипении, в этой буре эмоций я чувствую странную двойственность. С одной стороны, его ревность бесит меня до зубовного скрежета. Она душит, она мешает жить, она разрушает всё, что мы строим с таким трудом. Она заставляет меня сомневаться в себе, в своих поступках, в каждом своём взгляде, брошенном на другого человека. Она превращает меня в какого-то подозреваемого, который должен постоянно оправдываться. Но с другой стороны мне это даже приятно. Потому что в его ревности я вижу его любовь. Его страх потерять меня. Его отчаянное, почти болезненное желание быть единственным. Я вижу, как сильно он нуждается во мне, как боится, что кто-то займёт его место. И это греет там, глубоко внутри, где-то под слоями усталости и раздражения. Это напоминает мне, что я нужен, что я важен, что без меня его мир рухнет.

[indent]Но я не могу признаться в этом. Не сейчас. Не после всего, что случилось. Потому что если я скажу ему, что его ревность мне в какой-то степени нравится, он никогда не перестанет ревновать. Он будет искать подтверждение своей значимости в каждом моём взгляде, в каждом разговоре, в каждом случайном прикосновении. А мы оба не выдержим. У нас и так депрессия, и так тревога, и так этот бесконечный месяц без близости. Ещё и ревность, подогретая моим молчаливым одобрением, это будет катастрофа.

[indent]Илья с какой-то надеждой произносит, что мы выиграем, что он будет болеть. Он хочет, чтобы я поверил, чтобы я успокоился, чтобы я перестал злиться. Но я слишком хорошо знаю, как устроен этот спорт. Слишком много лет я провёл на льду, чтобы верить в чудеса. Я горько усмехаюсь, качая головой. Эта усмешка выходит кривой, почти болезненной.

[indent]— Не выиграем, Илья. Какие бы речи ты сейчас ни говорил, какие бы красивые слова ни произносил, не выиграем. Ты понимаешь, что мы остались без капитана? Без лучшего центрфорварда? Без человека, который ведёт за собой команду, который забивает решающие голы, который чувствует игру кожей? Матч у нас с одной из сильнейших команд в лиге. Ты видел, как они играют? Видел, как они прессуют, как не дают ни секунды на раздумья? А нас не будет тебя. Наши шансы один к десяти. И это в лучшем случае. Проигрыш свалит нас в рейтинге на несколько позиций вниз. Мы можем вылететь из гонки за плей-офф. Все наши мечты о Кубке, все наши разговоры о том, как мы поднимем его над головой вместе, всё это может рухнуть. И всё из-за одной секунды. Из-за одного удара — голос мой начинает дрожать. Но не от злости, а от бессилия. Я чувствую, как внутри всё сжимается, как ком подкатывает к горлу. Я ничего не могу изменить. Его дисквалификацию не отменят. Судьи уже вынесли вердикт. Пресс-служба наверняка уже готовит заявление. Новости разлетятся по всем каналам. Завтра на тренировке нас будет ждать пустое место на скамейке. И какой бы сильной ни была наша команда, как бы ни старались парни, без Ильи шансы на победу стремятся к нулю.

[indent]А муж сидит рядом, кладёт руку мне на ногу, гладит, пытается успокоить. Его пальцы тёплые, чуть дрожащие, скользят по моим джинсам. Я чувствую его тепло даже через ткань, и это сводит с ума. С одной стороны, я хочу оттолкнуть его — потому что зол, потому что обижен, потому что не могу просто взять и забыть. С другой стороны, я хочу притянуть его ближе, уткнуться лицом в его плечо, вдохнуть его запах и забыть обо всём. О ревности, о драке, о дисквалификации, об этом проклятом вечере, который рассыпался прахом. Я хочу, чтобы он обнял меня и сказал, что всё будет хорошо. Но я знаю, что он не может этого сказать. Потому что не будет хорошо. Не завтра. Не послезавтра. Может быть, никогда.

[indent]— Я люблю тебя, Илья, но иногда... иногда ты меня просто убиваешь. Ты должен бояться не того, что я могу уйти, а того, что однажды я устану доказывать тебе, что я только твой — я кладу свою руку поверх его и сжимаю мягко. Я не угрожаю, нет, я умоляю перестать думать, что он может меня потерять.

[indent]Я слушаю Илью и каждое слово врезается в память, отдаётся где-то в груди. Он говорит о ревности, о страхе, о том, что доверяет мне, но не доверяет другим. Он говорит, что я слишком хорош, а он не настолько. И внутри меня всё смешивается — усталость, нежность, раздражение, любовь. Но теперь, когда буря первых эмоций понемногу утихает, я начинаю видеть не только его ошибку, но и его боль. Дело не в тупой ревности, дело в страхе потерять меня. Этот страх въелся в него после измены, после того, как он чуть не разрушил всё своими руками. И теперь каждое моё слово, каждый взгляд, брошенный на кого-то другого, превращается для него в угрозу.

[indent]Я понимаю это. Я принимаю это. Но это не значит, что мне легко.

[indent]Я думаю о том, как сильно Розанов меня любит. О том, что он любовь всей моей жизни. Всё изменилось с той секунды, как я впервые увидел его — наглого, самоуверенного, с сигаретой в руке там, где курить было нельзя. Я не знал тогда, что этот человек перевернёт мой мир. Не знал, что буду просыпаться и засыпать с мыслью о нём. Не знал, что буду готов на всё, лишь бы он был рядом.

[indent]А теперь я представляю наше будущее. Длинную семейную жизнь. Мы возьмём Кубок Стэнли. Не один, а несколько. Мы будем бороться за звание лучших бомбардиров, будем поднимать кубок над головой вместе, под рёв толпы. А потом, когда закончим с хоккеем, возьмём детей. Двоих. Или троих. Будем учить их кататься на коньках, держать клюшку, играть в хоккей. Будем сидеть на трибунах и болеть за них, кричать так громко, что сорвём голоса. Эти мысли греют, разгоняют тьму. Я хочу этого. Хочу всего этого с ним. И возможно, что не стоит затягивать с детьми до конца карьер.

[indent]Но есть и другая мысль, та, от которой по спине бежит холодок. Кто-то знает о поцелуе в клубе. Кто-то видел или слышал и теперь может использовать это против нас. Дерек только первый. А если эта информация попадёт в прессу? Если её используют, чтобы выбить нас из колеи? Тревожность усиливается, сжимает грудную клетку. Я делаю глубокий вдох, стараясь не паниковать. Не сейчас. Сейчас нужно думать о другом.

[indent]— Дерек просто хотел тебя разозлить — голос звучит уже спокойнее, чем несколько минут назад — Выбить из колеи. Ты известен своим нравом и темпераментом, и этим легко пользоваться. Ты сам только что сказал — он хотел тебя задеть. И у него получилось. Но в следующий раз ты будешь умнее. Правда? — смотрю на мужа и в моих глазах не упрёк, а надежда и я чувствую, как напряжение понемногу отпускает.

[indent]А потом до меня доходит смысл его слова про Хейдена. «Пусть тебя лучше Хейден утешает, там-то я уверен, что никакой угрозы нет». Я не могу сдержать усмешку. Хейден моя семья, мой лучший друг, но он точно не тот, кто может встать между нами. Я качаю головой и уголки губ всё же ползут вверх.

[indent]— О, а раз я весь такой распрекрасный — говорю я с лёгкой иронией — То может, мне удастся перетащить Хейдена на другую сторону? Представляешь, какой это был бы скандал? Джекки меня убьёт — я смеюсь коротко, почти нервно, но это смех. Первый смех за этот вечер.

[indent]Потом Илья благодарит меня за то, что я никому не рассказал о его поцелуе. Говорит, что понимает, как много для меня значит Хейден. И я чувствую, как внутри разливается тепло — он ценит это. Он правда ценит. Но тут же он спрашивает про Роуз и я закатываю глаза. Ревность. Снова. Эта дурацкая ревность, которая вспыхивает даже там, где нет никакого повода.

[indent]— Конечно, она тоже ничего не знает — отвечаю и слышится лёгкое раздражение — Роуз моя лучшая подруга, но то, что происходит в наших с тобой отношениях, остаётся конфиденциально. Я не обсуждаю нашу личную жизнь ни с кем. Даже с ней. Даже с родителями. Это наше, только наше — я  делаю паузу, а потом добавляю, уже мягче — И Хейден просто дразнится. Ты же знаешь его характер. На самом деле он очень рад за нас. Он видел, как я страдал без тебя, как я был счастлив, когда мы наконец стали вместе. Он не хочет, чтобы я был с кем-то другим. Он хочет, чтобы я был счастлив. А счастлив я только с тобой — я не лгу, я не придумываю за Хейдена. Я прекрасно знаю, что за всей его иронией и сарказмом, за всеми шутками и  наигранными негативными эмоциями, он прячет своё искреннее счастье. И я благодарен ему, безмерно благодарен.

[indent]Но слова о том, что Илья, якобы, не настолько хорош, всё равно задевают, застревают в создании и внутри меня всё закипает. Не от злости, а от бессилия. Сколько можно? Сколько он будет сомневаться в себе? Сколько я буду доказывать, что он лучший, что мне никто другой не нужен?

[indent]Я тяжело выдыхаю, провожу рукой по лицу.

[indent]— Илья, если я ещё раз услышу от тебя, что ты не настолько хорош, я снова пойду спать в отдельную комнату. На месяц. Договорились? Я устал это слышать. Ты любовь всей моей жизни. И если ты не веришь в себя, верь хотя бы в мой выбор. Я выбрал тебя. И буду выбирать каждый день, до конца своих дней — наверно, это последнее китайское предупреждение и Илья должно понять это по моему безапелляционному тону. И муж пытается скрасить это бесконечными комплиментами в мой адрес, что раздражает ещё сильнее, но лишь на секунду, ведь затем это вдруг чудесным образом начинает работать. Я чувствую, как щёки заливает румянец. Я смущаюсь, отвожу взгляд, краснею как мальчишка, честное слово.

[indent]— Можно обойтись без этого — бормочу я, теребя край своей футболки — Теперь я гораздо сильнее верю в себя. Честно. Не нужно меня никуда отводить — муж улыбается тепло, почти нежно, а затем наклоняется и целует меня. Сначала легко, почти невесомо, а потом жаднее, настойчивее. Его рука скользит по моему телу, сжимает мой член через ткань, и я чувствую, как внутри вспыхивает желание. Я скучал по нему. Безумно скучал. Я хочу его так сильно, что это почти физическая боль. Но в голове тревожный звоночек. Он снова пытается заместить проблемы сексом. Снова. Как тогда, до Галины. И я не могу позволить, чтобы мы вернулись к этому началу. Хотя, есть вероятность, что Илья меня возненавидит.

[indent]Но всё же я мягко убираю его руку. Прерываю поцелуй, хотя это стоит мне невероятных усилий. Делаю глубокий вдох, чувствуя, как дрожит тело.

[indent]— Илья — проговариваю тихо, почти умоляюще — Пожалуйста, давай не будем совершать одни и те же ошибки. Я люблю тебя. Я ужасно соскучился по тебе и адски хочу тебя. Поверь, я хочу тебя так, что готов сорваться прямо здесь. Но сейчас это в очередной раз будет замалчиванием проблем. Давай пока просто побудем вместе. По крайней мере, мы уже можем обниматься. Давай просто поговорим. Об этом дне. О твоих и моих эмоциях. О том, что нас ждёт. Просто будем рядом. Без попыток всё исправить сексом — провожу пальцами мягко по его щеке, целую нежно, почти целомудренно, вкладывая в этот поцелуй всю свою любовь. А потом отстраняюсь и смотрю в его глаза. Я боюсь, что он снова психанет. Что он не поймёт. Что он подумает, будто я его отвергаю. Но я надеюсь. Я очень надеюсь, что он услышит.

[indent]— Так значит, Дерек хочет меня утешить? — произношу я с лёгкой улыбкой, приподнимая бровь. В моём голосе не издевка, а мягкая, почти шутливая интонация. Я хочу разрядить обстановку, показать ему, что я не принимаю этого Дерека всерьёз — Тебе нечего бояться — продолжаю я, глядя прямо в его глаза — Мне плевать, кто и как на меня смотрит. Ведь я нуждаюсь только в одном взгляде. В твоём. Только ты для меня существуешь. Только ты имеешь значение. Запомни это, пожалуйста. Раз и навсегда — беру его руку, сжимаю её в своей и  шепчу, почти неслышно — Всё будет хорошо. Мы справимся. Мы всегда справлялись. Просто давай не будем делать глупостей. Хорошо? — я и не думал, что можно любить человека настолько сильно. Так, как я люблю Розанова.