[indent]Ночь заканчивалась откровенно дерьмово, даже по моим меркам, но я бы соврал, если бы сказал, что не получал от этого удовольствия. Последние часов пять слились в один бесконечный калейдоскоп из басов, запаха элитного пойла и женского визга, который я обычно обожаю, но сегодня он раздражал даже меня. В «Элизиуме», нашем главном клубе для своих, яблоку негде было упасть, и это в четверг. Я восседал на своём обычном балконе, огороженном от черни тонированным стеклом, и смотрел вниз, попивая двадцатипятилетний маккалан, пока мой личный помощник Лео докладывал о дневной выручке. Парочка новеньких официанток, совсем ещё птенчики, крутились поблизости, явно проинструктированные администратором, что к мистеру Кингсвуду нужно быть особенно внимательными. Я лениво подозвал одну из них, брюнетку с неестественно пухлыми губами, просто чтобы посмотреть, как быстро она выполнит приказ принести ещё льда. Выполнила мгновенно, даже дыхание затаила. Скука смертная.

[indent]Потом была та странная компания оборотней из Нью-Мексико, которые пытались со мной познакомиться и обсудить какой-то совместный бизнес, но я даже фамилию их не запомнил, потому что глава их стаи носил ковбойские сапоги, а это сразу минус сто очков к респекту. Я кивнул Лео, чтобы он их спровадил, а сам вернулся к телефону, лениво листая Инстаграм. Моя бывшая, модель из Лос-Анджелеса, выложила фото с каким-то щуплым актёришкой, и я даже не почувствовал укола ревности — она всё равно умоляла меня вернуться последние два месяца, так что это был её жалкий спектакль. Я отсалютовал экрану бокалом и сделал глоток.

[indent]Ближе к трём ночи меня нашёл Маркус, мой по-настоящему единственный друг и по совместительству владелец пары бойцовских ям в Окленде. Он был пьян в стельку и тащил за собой двух близняшек из клана банши — те вечно тусили у нас, визгливые, но отходчивые. Мы выпили ещё. Близняшки щебетали что-то про последний скандал в городском совете сверхъестественных, но я их не слушал, разглядывая потолок клуба, отделанный настоящим чёрным ониксом. Камень холодил даже взгляд, и это мне нравилось. Нравилось, что всё это моё. Не отцовское — моё. Папа давно отошёл от оперативного управления, передав бразды правления мне сразу после Йеля, и я наслаждался каждой секундой этого контроля. В двадцать семь иметь в своём распоряжении целую империю развлечений для нечисти — это дорогого стоит. И я никогда не позволял себе забыть, чего именно это стоит. Точнее, кто за неё заплатил.

[indent]Где-то около пяти утра я понял, что устал. Не физически, драконья кровь перерабатывала алкоголь с такой скоростью, что я мог бы пить неделю без остановки и оставаться в сознании, а морально. Устал от этого лицемерия, от попыток всех вокруг подлизаться, от девиц, которые стелились штабелями, от друзей, которые дружили исключительно ради моих денег. Тошно. Я поднялся, бросил на стол пачку купюр, хотя мог ничего не платить, и просто ушёл, не прощаясь. Моя Порше 911 тёмно-синего цвета, под цвет глаз, ждала у служебного входа, и я сел за руль, не глядя на охранника, который поспешил открыть передо мной ворота. Мотор взревел, и я вырулил на пустые предрассветные улицы Сан-Франциско, залитые оранжевым светом фонарей.

[indent]Дом встретил меня тишиной. Вообще-то, я люблю эту тишину. Наш особняк в Пасифик-Хайтс занимает почти целый квартал, и когда я один, я чувствую себя королём этого маленького королевства. Отец с матерью сейчас в Тоскане, дегустируют вина и тратят деньги с той же скоростью, с которой я их зарабатываю, так что дом на ближайшие недели полностью мой. Я вошёл через чёрный ход с кухни, чтобы не будить прислугу, хотя плевать я хотел, спят они или нет, просто не хотелось видеть их постные физиономии. Ноги гудели, ворот рубашки был расстёгнут, пиджак я забыл в клубе, подумаешь, куплю новый. В голове было мутно, но приятно, и я намеревался добраться до своей спальни, принять душ и завалиться спать до вечера.

[indent]Но на полпути я замер. Прямо в холле, возле парадной лестницы, которую мы построили по спецзаказу из каррарского мрамора, стояли два чёрных кожаных чемодана. Не мои. Не отцовские. Эти были новыми, дорогими, но без излишней вычурности, с монограммами, которые я не сразу разобрал. Я прищурился, подошёл ближе и наклонился, выхватывая взглядом буквы: Джейми Рейвенвуд. Нет, этого не может быть. Я выпрямился и огляделся, словно ожидая, что сейчас из-за угла выскочит какая-нибудь горничная и объяснит, что это дурацкая шутка. Но вокруг было тихо, только старинные напольные часы в углу мерно отсчитывали секунды, словно отсчитывали моё терпение.

[indent]Внутри меня поднялась горячая, знакомая до боли волна ярости. Она всегда поднималась, когда речь заходила о нём, сколько бы лет ни прошло. Я бросил ключи от машины на тумбу так, что фарфоровая статуэтка какого-то французского дизайнера покачнулась и упала на ковёр, разбившись вдребезги. Плевать. Я прошёл мимо чемоданов, даже не удостоив их пинка, хотя очень хотелось, и толкнул дверь в главную гостиную. Там горел свет, и мои глаза, привыкшие к полумраку холла, на мгновение ослепли. А когда я проморгался, я увидел его.

[indent]Джейми стоял у окна, выходящего в сад, и медленно повернулся, услышав мои шаги. Время, сука, сыграло с ним злую шутку — оно сделало его ещё более... заметным. Пять лет в Кембридже превратили угловатого озлобленного подростка в молодого мужчину, который теперь возвышался надо мной почти на полголовы. Плечи стали шире, челюсть тяжелее, а во взгляде появилось что-то новое, чего я раньше не видел. Какая-то холодная уверенность и он выглядел так, будто это он тут хозяин, а не я. Эта мысль заставила меня оскалиться.

[indent]Я прошёл вглубь гостиной и рухнул на диван, стоящий спиной к камину. Белая итальянская кожа жалобно скрипнула, когда я закинул на неё ноги прямо в ботинках, оставляя, без сомнения, следы от подошв. Серебряный портсигар выскользнул из кармана брюк, я достал сигарету, закурил и глубоко затянулся. Дым заполнил лёгкие, успокаивая, и я медленно выпустил его в сторону парня, даже не пытаясь сделать вид, что соблюдаю приличия. Я принял более расслабленную позу, откинув голову на спинку дивана и прикрыв глаза, словно его присутствие уже начало меня утомлять.

[indent]— Слушай — начал я лениво, стряхивая пепел прямо на персидский ковёр ручной работы за полмиллиона долларов — Я, конечно, понимаю, что наша прислуга туповата, но не настолько, чтобы пускать в дом бродячих собак. Так что, может, просветишь меня, какого хрена ты тут забыл, да ещё и свои пожитки разложил, как будто тебя тут ждали? — я открыл глаза и уставился на Джейми в упор, внимательно разглядывая каждую черту его смазливого лица. Именно такой типаж вечно нравился моим девчонкам, пока я не объяснял им, кто в этом городе главный. Я ухмыльнулся, вспомнив тот случай пятилетней давности, и решил, что лучшая защита — это нападение.

[indent]— Погоди, дай угадаю — я театрально затянулся сигаретой и выпустил колечко дыма, которое медленно поплыло в его сторону — Тебя выгнали из твоего драгоценного Кембриджа, потому что ты осознал, что никакой диплом не превратит бастарда в полноценного наследника? Или ты приехал, чтобы познакомить меня со своей новой невестой? Заранее предупреждаю: если она окажется такой же доступной, как предыдущая, я даже тратить на неё время не стану. Наскучило. Никакого спортивного интереса — каждое слово я выплевывал с особым, почти эротическим наслаждением. Я видел, как дрогнула его челюсть и это доставляло мне почти физическое удовольствие. Он всегда так легко вёлся на мои провокации, его драконья кровь кипела быстрее, чем у меня, и я этим беззастенчиво пользовался. Пусть только попробует ударить, как тогда, пять лет назад. Я с огромным удовольствием вызову нашу семейную охрану и вышвырну его вон с таким треском, что он до конца жизни забудет сюда дорогу.

[indent]— Кстати о девчонках — продолжил я, не давая ему вставить ни слова — Как там её звали? Айрин? Агнес? Дени? У неё было такое скучное имя, что я его даже не запомнил. Зато тело я запомнил отлично. Очень гибкое, знаешь ли. Особенно когда она выгибалась на этих шёлковых простынях и стонала моё имя. Не твоё. Моё. Рен-ли — я затушил сигарету о блюдце, стоящее на подлокотнике, и лениво поднялся с дивана. Медленно, неспешно, словно у меня было всё время мира, я подошёл к бару в углу гостиной и плеснул себе виски на два пальца. Лёд звякнул о хрусталь, когда я сделал глоток и повернулся к Джейми с самой своей мерзкой улыбкой.

[indent]— Никто не счёл нужным предупредить любимого сына, что его личное пространство будет осквернено присутствием внебрачного отродья. Видимо, родителям тоже на тебя плевать с высокой колокольни. Просто забыли о твоём существовании. И знаешь, я их понимаю. Ты — ошибка, Джейми. Ошибка, которую мой отец совершил по пьяни, и которую он тащит за собой из чувства долга. Ты никто. Просто бастард с красивым лицом и нулевым содержанием — сделал ещё глоток, не сводя с него глаз. Стекло приятно холодило пальцы, а виски приятно обжигало горло, придавая смелости и наглости. От Джейми пахло чем-то свежим, не нашим, чуждым этому дому, и этот запах бесил меня больше всего.

[indent]Да уж, будет весело.

[indent]Я никогда не понимал, зачем отец притащил его в наш дом. Эта мысль билась где-то на подкорке с самого детства, с того самого момента, как я, пятилетний пацан с идеально уложенными волосами и в рубашке от Армани, стоял посреди гостиной и смотрел на орущий свёрток в руках отца. Мать тогда нервно курила у камина, а Роберт, сияя так, будто принёс в дом не бастарда, а чёртову корону Британской империи, произнёс эту идиотскую фразу: «Познакомься с братом, Ренли». Я скривился так, что у меня чуть лицо не треснуло. Брат? Какой, к дьяволу, брат? Я был единственным сыном, единственным наследником, центром этой маленькой вселенной, и делить трон ни с кем не собирался. Помню, как посмотрел отцу прямо в глаза и сказал, что лучше бы он отнёс это обратно туда, откуда взял, потому что никакой брат мне нахрен не нужен. Отец тогда нахмурился, мать затушила сигарету, но никто ничего не сделал. А свёрток остался. И с того дня началась наша маленькая война, которая длится уже больше двадцати лет.

[indent]Я проверял границы постоянно. Методично. С наслаждением. В детстве это были истерики в магазинах игрушек — я требовал самые дорогие машинки, самые навороченные конструкторы, и родители всегда сдавались, потому что я был Ренли Кингсвуд, а он — просто Джейми, который получал всё по остаточному принципу. В школе я устраивал драки просто от скуки, чтобы посмотреть, что будет, и ничего не было. Отец выписывал очередной чек с шестью нулями, директор рассыпался в благодарностях, а я шёл домой с чувством полной безнаказанности. Вечеринки, алкоголь, девушки, разбитые машины — всё сходило мне с рук, потому что я был золотым мальчиком, любимым сыном, наследником. А вот с Джейми так не сюсюкались. О, я это прекрасно знал и беззастенчиво пользовался. Сколько раз я сдавал его родителям просто так, из чистого спортивного интереса? Потерял счёт. Разбитая ваза — Джейми. Пропавшие деньги из кабинета отца — Джейми. Скандал в школе — конечно же, Джейми. Я врал с таким же удовольствием, с каким дышал, и каждый раз, когда его наказывали, а я стоял в сторонке с невинным лицом, внутри меня разливалось тепло триумфа.

[indent]На клановых барбекю мы вообще не видели рамок. Американский футбол на заднем дворе превращался в кровавое месиво, стоило нам оказаться в разных командах. Я врезался в него с такой силой, что у него рёбра трещали, а мне хлопали по плечу и говорили, какой отличный приём. Но стоило ему ответить — о, это была совсем другая история. Грязная игра, недостойное поведение, и все сразу бежали ко мне, проверяя, не сломал ли я чего, не ушибся ли мой драгоценный позвоночник. Я купался в этом внимании, наслаждался каждой секундой их лицемерной заботы, пока Джейми стоял в стороне, глотая обиду и ненависть.

[indent]И когда вражда достигла апогея, когда мне было двадцать два, а ему восемнадцать, я нанёс свой лучший удар. Айрин. Милая, наивная Айрин из влиятельной семьи, которая смотрела на Джейми с таким обожанием, будто он был не бастардом, а чёртовым принцем. Мне не понравилось это с первого взгляда. Не понравилось, что у него есть что-то хорошее, что-то тёплое, что-то, что может сделать его счастливым, то, чего он абсолютно не заслужил. Я решил, что отберу это. И отобрал. Соблазнил её за две недели — это было даже не сложно, она оказалась падкой на дорогие подарки и громкую фамилию. А потом подстроил ту сцену в спальне, когда Джейми застал нас в постели. Я до сих пор помню его лицо в тот момент — разбитое, уничтоженное, растоптанное. Это было прекрасно. Лучшее зрелище в моей жизни. Я чувствовал себя победителем, абсолютным, безоговорочным победителем, особенно когда отец принял решение отправить его в Кембридж и запретить приезжать даже на каникулы. Пять лет покоя. Пять лет одиночества на вершине, где я был единственным сыном, единственным наследником, единственным богом этого маленького королевства. Я надеялся, что он не вернётся никогда. Что сгниёт в своей Англии, забудет дорогу домой, растворится где-нибудь в Лондоне и больше никогда не появится на пороге моего дома.

[indent]Но вот он здесь. Стоит у окна, смотрит на меня своими глазищами, и в этом взгляде — высокомерие. Чёртово высокомерие, которое меня бесит до скрежета зубов. Кто он такой, чтобы так на меня смотреть? Бастард, подкидыш, ошибка, которую отец совершил по пьяни. Но мне нравится, как быстро он выходит из себя. Буквально пара фраз, и я вижу, как дрожат его желваки, как белеют костяшки, как закипает в нём эта драконья кровь, готовая вот-вот выплеснуться наружу.

[indent]Он что-то говорит, но я почти не слушаю, наслаждаясь тем, как легко его завожу. Достаточно просто дышать в его сторону, и он уже кипит. А потом он срывается.

[indent]Его крик разрывает тишину гостиной и я даже не успеваю толком отреагировать, как его кулак врезается в мою челюсть.

[indent]Удар. Настоящий, сильный, до хруста. Я отшатываюсь, бокал с виски вылетает из моей руки и разбивается о мраморный пол с оглушительным звоном, разлетаясь на сотни осколков. В голове гудит, челюсть пульсирует болью, и на секунду я просто замираю, переваривая произошедшее. Он ударил меня. Реально ударил. Меня.

[indent]А потом я смеюсь.

[indent]Громко. От души. Запрокидываю голову и хохочу так, что эхо разносится по всей гостиной. Потираю ушибленную челюсть пальцами, морщусь от боли, но продолжаю смеяться. Опускаю взгляд на пол, на осколки хрусталя, на лужу виски, медленно растекающуюся по персидскому ковру, и глубоко вздыхаю.

[indent]— Чёрт — произношу с усмешкой — Это был любимый бокал отца. Знаешь, сколько он стоит? Двенадцать тысяч долларов за комплект из шести штук, ручная работа, венецианское стекло. И один из них теперь у нас под ногами. Неудачное начало, братец. Очень неудачное — я слышу его пламенную речь, всю эту гневную тираду про то, какой я ничтожество и пустышка, и внутри меня действительно поднимается злость. Горячая, жгучая, требующая выхода. Он смеет так со мной разговаривать? В моём доме? Но я не показываю. Ни за что. Вместо этого я смотрю на Джейми с притворным снисхождением, с той особой жалостью, которую обычно приберегают для бездомных щенков, и жду, пока он выдохнется. Когда он замолкает, я склоняю голову набок и поднимаю бровь.

[indent]— Закончил свою истерику? — спрашиваю тихо, с лёгкой издёвкой в голосе — Ты меня слюнями своими забрызгал, честное слово. Как бы теперь бешенством не заразиться. Хотя ты правда выглядишь как бешеный пёс. Впрочем, чего ещё ожидать от бродячей дворняги, которую подобрали из милости?
— смотрю ему прямо в глаза, пристально, не мигая, и пусть он выше меня почти на полголовы, я не чувствую себя неуютно. Ни на секунду. Потому что я знаю, кто я. Я — Ренли Кингсвуд, наследник всего этого, и никакой бастард никогда не сможет встать со мной на один уровень. Но мысленно я всё же отмечаю, что малыш изменился. И внешне, и по характеру. Раньше он бы уже разбил мне нос и рыдал от бессилия, а теперь стоит, сверкает глазами и говорит речи, почти как взрослый. Почти как равный. Почти.

[indent]— Хочешь поговорить о деньгах? — мой голос становится тише, вкрадчивее, почти шёпотом — Что ж, давай поговорим. За чей счёт ты вообще существуешь, Джейми? За чей счёт ты учился в частной школе, где год обучения стоит как хороший автомобиль? За чей счёт ты жил в Англии, снимал квартиру в центре Лондона, питался в лучших ресторанах, носил дизайнерские шмотки? За чей счёт ты учился в Кембридже, одном из самых дорогих университетов мира? Путешествовал по Европе? Покупал билеты первого класса? Ну же, ответь, малыш. Если ты такой брезгливый к деньгам Кингсвудов, если ты такой гордый и независимый, ответь мне прямо сейчас, кто за всё это платил? — делаю паузу, позволяя тишине повиснуть в воздухе, и моя усмешка становится шире, злее, токсичнее — Ты такой же, как я, Джейми. И тебя это бесит. Бесит до скрежета зубов, до дрожи в коленях, до желания разбить мне лицо. Ты такой же. Ты живёшь на деньги этой семьи, дышишь воздухом этого дома, спишь под крышей, за которую заплатил мой отец. Разница между нами лишь в том, что тебе повезло. Просто повезло. Повезло, что отец решил забрать тебя, а не оставить гнить в какой-нибудь дыре, где ты и должен был оказаться по всем законам логики. Я что-то не вижу, чтобы ты приехал сюда с дешёвой спортивной сумкой через плечо. Я вижу именные кожаные чемоданы, которые стоят как месячная аренда квартиры в Лондоне. Так какого хера, скажи мне на милость, ты строишь из себя святого? Какого хера ты тут размахиваешь кулаками и кричишь о моём ничтожестве, если сам ничем не лучше? Лицемер сраный — я медленно провожу языком по нижней губе, чувствуя металлический привкус крови — кажется, он всё-таки разбил мне губу. Затем отвожу взгляд и спокойно, демонстративно спокойно, поворачиваюсь к бару. Беру новый стакан, наливаю виски, вновь.

[indent]Я делаю ещё глоток и не свожу с Джейми взгляда, чувствуя, как внутри меня закипает злость, которую я так старательно маскирую под снисходительное презрение. Какого хера он вообще вернулся? Какого хера стоит тут и качает права? Это мой дом, моя жизнь, моя семья, и я не позволю какому-то бастарду портить мне всё снова.

[indent]— И не стоит так принижать моё достижение в виде Айрин — произношу и моя улыбка становится откровенно мерзкой, садистской — Серьёзно, я до сих пор вспоминаю её с теплотой. Даже не с теплотой, а с жаром. Знаешь, есть такая категория в порнухе, «глубокая глотка»? Вот она переплюнула их всех. У неё получалось полностью заглотить не только мой большой член, но ещё и яйца. В один момент, Джейми. Ты представляешь? Полностью. Я таких девочек больше не встречал. А ты умудрился её найти и почему-то решил, что она будет тебе верна. Ну, извини, братец, выбора у неё не было. Когда перед тобой стоит выбор между бастардом с неясным будущим и наследником империи Кингсвудов, поверь, этот выбор очевиден и она всеми средствами пыталась мне угодить — допиваю виски одним глотком и ставлю стакан на барную стойку с громким стуком. Внутри всё клокочет, потому что я зол. Зол так, как не был зол уже пять лет. Какого хера он здесь? Почему отец не предупредил меня? Почему никто не счёл нужным сказать? Но я не подам вида. Я буду улыбаться, шутить, издеваться и доводить Джейми до белого каления, потому что это единственное, что я умею делать с ним лучше всего. И рано или поздно он снова сорвётся. Снова сделает ошибку. А я буду рядом, чтобы этим воспользоваться.

[indent]Внутри меня зрело совершенно конкретное, кристально чистое желание — достать из кармана телефон и набрать отца. Прямо сейчас. Не сходя с этого места, глядя Джейми в его наглые глаза, нажать на вызов и спросить у Роберта Кингсвуда, какого, собственно, хера тут происходит и почему это недоразумение не осталось в своей драгоценной Англии, куда я его с таким трудом спровадил пять лет назад. Палец буквально чесался, так сильно мне хотелось это сделать, но я сдержался. Не потому, что испугался или засомневался, нет. Просто представил, как это будет выглядеть со стороны: старший сын, наследник, владелец половины бизнеса в городе, звонит папочке в самое раннее утро, чтобы наябедничать на бастарда. Жалко. Убого. Не мой уровень. Я не собирался давать Джейми повод думать, что его возвращение хоть как-то выбило меня из колеи, что я вообще воспринимаю его как угрозу, достойную внимания.

[indent]Но злость от этого никуда не делась. Она кипела где-то под рёбрами, медленно поднималась вверх по пищеводу, как раскалённая лава, и требовала выхода. Я вспомнил тот самый день пять лет назад, когда всё рухнуло. Джейми тогда набросился на меня прямо в гостиной, при родителях, при прислуге, при всех. Я даже не сопротивлялся. Просто стоял и принимал его удары, прикрывая лицо руками, пока отец не оттащил его в сторону. Это был идеальный план, чистая победа — я выставил его неадекватным психом, опасным для общества, неуправляемым зверем, которому не место в приличной семье. Я рассчитывал, что отец просто вышвырнет его вон, даст пинка под зад и навсегда забудет о существовании бастарда. Но нет. Вместо этого Роберт, со своей дурацкой гордостью и вечным страхом позора, отправил ублюдка в Кембридж. В Кембридж, блядь! Один из лучших университетов мира, а не в какую-нибудь дыру на окраине цивилизации. Я тогда орал на отца полчаса, разбил ещё одну вазу — не венецианскую, попроще, но всё равно дорогую, и требовал объяснений. А он лишь сказал, что нельзя разбрасываться родной кровью и что клан не поймёт, если он выгонит сына. Сына! Этого ублюдка он назвал сыном! Я чуть не задохнулся от ярости прямо там, в его кабинете, но ничего не смог поделать. Пришлось смириться, проглотить эту горькую пилюлю и надеяться, что Джейми просто никогда не вернётся. Сгниёт в Лондоне, найдёт себе какую-нибудь англичанку, забудет дорогу домой. Надежда была, честно говоря, так себе, но я цеплялся за неё все эти пять лет. А теперь она рухнула, разбилась вдребезги, как тот самый бокал на мраморном полу.

[indent]Я снова посмотрел на Джейми и вспомнил, с каким наслаждением в детстве наблюдал за его наказаниями. Ненависть была слишком глубока, слишком сильна, она пропитала каждую клеточку моего тела и требовала сатисфакции. Отец всегда выгонял меня из комнаты, когда собирался «поговорить» с бастардом, но я не уходил. Я оставался за дверью, прижимался ухом к деревянной поверхности и слушал. Слушал, как ремень рассекает воздух со свистом, как удары опускаются на детскую кожу, как Джейми сначала просто всхлипывает, а потом начинает кричать, плакать, умолять. Я закрывал глаза и представлял себе эту картину в мельчайших деталях, и от удовольствия у меня по спине бежали мурашки. Особенно сладко было осознавать, что всё это можно устроить просто так, по щелчку пальцев. Отец всегда верил мне, только мне, своему любимому сыну, и эта власть пьянила сильнее самого дорогого виски.

[indent]Но сейчас я смотрел на Джейми и испытывал странное чувство. Он не сломался. Вот что меня бесило больше всего. После всех этих лет унижений, побоев, наказаний, после того, как я увёл у него невесту и выставил психом перед всей семьёй, он стоял тут — самоуверенный, злой, с горящими глазами и расправленными плечами. Он огрызался в ответ, возвышался надо мной почти на полголовы и даже посмел ударить меня по лицу. Меня! Где справедливость, а? Почему он не вырос забитым бесхребетным уродом, который шарахается от каждой тени и не смеет поднять глаз на старшего брата? Что за дебильное везение? Почему жизнь снова поступила со мной так несправедливо? Я чувствовал, как ярость закипает внутри с новой силой, и мне хотелось прямо сейчас схватить его за горло и впечатать в стену, чтобы доказать, кто здесь главный. Но я держал себя в руках. Железной хваткой. Потому что хотел доказать — доказать ему, доказать себе, доказать всем, что я выше этого. Что я не бешеный пёс, который бросается на каждого, кто посмеет зарычать в ответ. Что Джейми так и остался несдержанным, убогим, беззащитным мальчишкой, который не умеет контролировать свои эмоции.

[indent]— О, не переживай, малыш — произнёс я с ленивой усмешкой, кивая на осколки под ногами — Всё будет как в детстве. Я скажу отцу правду о том, кто виноват в этой маленькой неприятности, и всё решится так, как должно. Ты же знаешь, папа всегда верит мне. Всегда — я видел, как мои слова попали в цель. Видел, как дрогнули его зрачки, как напряглись скулы, как побелели костяшки на сжатых кулаках. И от этого мне стало хорошо. Тепло. Уютно. Я снова получал кайф от этой игры, от этого противостояния, от того, как легко я могу вывести его из себя одной лишь фразой. И вдруг я осознал странную вещь: без него было скучновато. Все эти пять лет я жил как король, делал что хотел, тратил деньги, трахал девчонок, управлял бизнесом, но чего-то не хватало. Какой-то остроты, какого-то адреналина, какого-то напоминания о том, что я на вершине не просто так, а потому что раздавил всех, кто пытался на неё забраться. Джейми был моей личной игрушкой для битья, моей грушей для отработки ударов, и без него жизнь была пресной, как овсянка на завтрак. А теперь он вернулся и я снова чувствовал этот азарт, эту жажду доминирования, это предвкушение победы.

[indent]Но когда он заговорил об отце, об изменах, о том, что Роберт изменял моей матери, я почувствовал, как внутри что-то резко оборвалось. Адская злость, ослепляющая, обжигающая, захлестнула меня с головой. Он смеет? Он, бастард, подкидыш, ошибка пьяного траха, смеет так говорить о моём отце? О человеке, который дал ему всё — дом, еду, образование, деньги? О человеке, которого я боготворил с самого детства, считал лучшим на свете, несмотря на все его недостатки? Я натянул на лицо хищную улыбку, чувствуя, как напрягаются мышцы челюсти, и тон моего голоса сам собой снизился до опасного, почти шёпота.

[indent]— Знаешь что, Джейми... — я сделал паузу, наслаждаясь моментом, а затем продолжил с садистским удовольствием, растягивая каждое слово — Тебе стоило бы быть осторожнее в выражениях об отце. Да, маме изменили, но она хотя бы жива. В отличие от твоей — я сказал это и сразу же почувствовал укол чего-то похожего на совесть где-то глубоко внутри, но тут же его подавил. Это была война, а на войне все средства хороши. Он ударил по больному, я ударил в ответ. Мерзость на мерзость, яд на яд, око за око. Я не гордился этими словами, но и не жалел о них. Мне было важно увидеть его реакцию, проверить, где проходит его граница, за которой он снова сорвётся и наделает ошибок. Я играл с ним как кошка с мышкой, и эта игра была вкуснее всего, что я пробовал за последние пять лет.

[indent]А потом он понёс какую-то чушь про то, что я просрал лучшую девушку, про минет, про курсы глубокой глотки и я просто не мог сдержать смех. Громкий, искренний, почти театральный смех вырвался из моей груди, и я даже зааплодировал — медленно, лениво, с широкой улыбкой, хлопая ладонью о ладонь.

[indent]— Браво, братец, браво — произнёс я, отсмеявшись — Так и представляю, как ты сидишь в самолёте, летишь через Атлантику и лихорадочно зубришь какую-нибудь дебильную книжонку. Как она там называется? «Тысяча способов достойно ответить обидчику, чтобы скрыть свою ущербность»? Или «Остроумные ответы для чайников»? — я снова рассмеялся, запрокидывая голову — Восхищаюсь твоей памятью, серьёзно. Так много всего нужно было запомнить, чтобы вывалить на меня эту гору пафосного дерьма. Ты, наверное, репетировал перед зеркалом? Проговаривал с выражением, с чувством, с толком, с расстановкой? Я правда тронут — я наконец успокоился, хотя широкая ухмылка так и осталась на моём лице. А когда он заговорил снова — про моё блестящее будущее, про трусливого и завистливого ублюдка, про бутафорию — я лишь вздохнул и закатил глаза. Честное слово, это начинало утомлять.

[indent]— И чему же я должен завидовать, родной? — спросил я с искренним недоумением, а затем вдруг подался вперёд, сокращая расстояние между нашими лицами до минимума — Хотя, знаешь, ты прав. Я как старший брат, как твой, мать его, наставник в этом жестоком мире, должен наконец открыть тебе глаза на реальность. Ты готов? Слушай внимательно — я приблизился ещё ближе, так, что почти касался губами его уха, и зашептал, понижая голос до интимного, почти ласкового тона — Я должен завидовать тому, что у тебя была эта Айрин? Серьёзно? Дело в том, малыш, что Айрин была самой настоящей шлюхой. Обыкновенной дешёвой шлюхой, которая продалась за пару комплиментов и обещание красивой жизни. Прямо как твоя мать, что переспала с женатым мужчиной, наверняка тоже за деньги, как поступила и красотка Айрин. Яблочко от яблоньки, как говорится — я выдохнул ему в ухо, чувствуя, как его тело напрягается рядом со мной, и отстранился, чтобы снова встретиться с ним взглядом. Моя улыбка стала ещё шире, ещё отвратительнее, ещё ядовитее, а глаза сузились до щёлочек.

[indent]— И ещё кое-что, братец — произнёс я, и от моего шёпота не осталось ни следа. Теперь голос звучал жёстко, металлически, с той особой интонацией, которую я обычно приберегал для переговоров с конкурентами — Ещё раз ты назовёшь меня ублюдком, ещё раз ты посмеешь раскрыть свой поганый рот и выплюнуть оскорбление в мою сторону, я устрою тебе такую сладкую жизнь, что ты будешь ежесекундно жалеть о том, что сюда вернулся. И это не угроза, Джейми. Это обещание. Ты понял меня? — я смотрел на Джейми не мигая, чувствуя, как адреналин пульсирует в висках, и ждал ответа. Игра продолжалась, и я не собирался уступать. Ни за что. Никогда. Этот ублюдок вернулся в мой дом, в мой город, в мою жизнь, и я сделаю всё, чтобы он снова пожалел об этом. Как и в прошлый раз. Как и всегда. Потому что я — Ренли Кингсвуд, и этот мир принадлежит мне, а не какому-то жалкому бастарду, который забыл своё место. Я разворачиваюсь к бару, беру чистый стакан, наливаю виски и протягиваю бокал Джейми — У, какой я невежливый. Добро пожаловать домой, мой любимый брат — я бы хотел видеть свою улыбку в отражении, в ней столько всего и наверняка я выгляжу невероятно охуенно.