[indent]Ржавая вода капает в пластиковый таз. Кап. Кап. Кап. Мерный ритм. Как секундная стрелка. Как капельница в той больнице, где я сидел у его койки и говорил то, что никогда бы не сказал трезвому. Я тогда сказал ему — «я всегда был твоей грёбаной музой». Сказал, глядя в его разбитое лицо. Крикнул громко, почти оглушающе. Потому что если бы я сказал это шёпотом, я бы, наверное, сдох тут же. А так — нет. Выжил. Я всегда выживаю. Я как крыса, которую топят в ведре, а она всё равно выкарабкивается, цепляясь когтями за ржавое железо.

[indent]Кап. Кап. Кап.

[indent]Я сижу в подсобке этого сраного фитнес-центра, где моя жена работает. Моя Мона. Моя. Даже имя у неё — будто я его придумал. Мона. Мо-на. Моё. Когда я говорю его вслух, я чувствую себя хозяином. Но в последнее время хозяином я себя не ощущаю. Я чувствую себя псом, которого посадили на цепь, а он грызёт ошейник до крови.

[indent]Здесь воняет хлоркой, чужим потом и бабскими духами. Какая-то сука в лосинах только что прошла мимо подсобки, и я слышал её шаги — лёгкие, быстрые. Она даже не знает, что в двух метрах от неё сидит человек, который в любой момент может выйти и разорвать ей глотку. Не потому что она что-то сделала. А просто потому что я могу. Просто потому что я зол. Просто потому что внутри у меня раскалённая печь, и ей нужно топливо.

[indent]Я смотрю на свои руки. Перебинтованные. Белая ткань уже посерела от грязи и пота. Под ней разбитые костяшки. Я разбил их о стену вчера. Нет, не вчера. Позавчера. Или три дня назад. Я не помню. Время слилось в одну сплошную полосу ярости. Я ударил стену, потому что Мона не ответила на мой звонок. Я ударил стену, потому что когда она наконец перезвонила, она сказала: «Я на занятии, Руби, перезвоню позже». Она сказала «Руби». Она так говорит, когда хочет меня успокоить. Как будто я ебучий ребёнок. Как будто меня можно убаюкать уменьшительным именем. Я не Руби. Я Рубен. Я тот, кто откусил кому-то нос. Я тот, кто избил человека до комы. Я тот, кого боялись даже в колонии.

[indent]И она смеет мне говорить «Руби, перезвоню позже»?

[indent]Я достаю телефон. Экран треснутый — я швырнул его в стену на прошлой неделе, когда увидел, что она лайкнула чью-то фотографию в этих, блядь, соцсетях. Какую-то фотографию какого-то мужика. Она сказала, что это коллега. Коллега. Я ей сказал — если я узнаю, что это не коллега, я приду к нему домой и отрежу ему пальцы. Она заплакала. Я не понял, плачет она от страха или от того, что я прав.

[indent]Телефон включается с третьего раза. На экране — она. Моя заставка. Мона в красном платье, которое я ей купил два года назад на нашу грёбаную годовщину. Она стоит у окна, волосы распущены, свет падает на плечи. Красивая. Слишком красивая. Вот в чём проблема. Если бы она была страшной, никто бы на неё не смотрел. Но она красивая, и на неё смотрят. Я знаю, что смотрят. Я вижу эти взгляды. В метро. В магазине. В этом долбаном фитнес-центре, где она ведёт свои танцы. Они смотрят на неё, а она УЛЫБАЕТСЯ.

[indent]Кому. Ты. Улыбаешься.

[indent]Вот что меня раздирает. Я лежу ночью и думаю — кому? Кому ты улыбаешься, когда меня нет рядом? Чьи руки тебя трогают, пока я сижу в этой подсобке и смотрю, как капает ржавая вода?

[indent]Я встаю. Резко. Ведро, на котором я сидел, отлетает к стене, гремит, как выстрел. В подсобке тесно, и мои плечи задевают стеллажи. Падают какие-то бутылки с чистящим средством. Я их не поднимаю. Пусть валяются. Пусть всё валяется. Я не уборщик. Я не тот, кто поднимает. Я тот, кто роняет.

[indent]Я начинаю ходить. Два шага вперёд, два назад. Как зверь в клетке. Я всегда так делаю, когда внутри всё кипит. Движение немного сбивает жар. Но только немного. Самую чуть. Я сжимаю и разжимаю кулаки. Ткань на костяшках натягивается. Под ней — боль. Хорошая боль. Боль отвлекает, я всегда так делаю, когда теряю контроль. А контроль я теряю. Он утекает, как вода из этой ржавой трубы. Кап. Кап. Кап. Утекает. Прямо сквозь пальцы, которые слишком много били и слишком мало держали что-то, кроме рукоятки ножа и чужого горла.

[indent]Она думает, я не знаю. Она думает, я слепой. СУКА. Я всё вижу. Я вижу, как она задерживается после занятий. Я вижу, как она проверяет телефон и чуть заметно улыбается. КОМУ ТЫ УЛЫБАЕШЬСЯ, Я СПРАШИВАЮ. Я вижу, как она приходит домой — немного уставшая, немного расслабленная, немного... чужая. Вот это самое страшное. Когда я её обнимаю, я чувствую, что обнимаю не совсем ту женщину, на которой женился. От неё пахнет не только её духами. От неё пахнет пространством. Воздухом, в котором меня не было. И этот запах сводит меня с ума.

[indent]Я помню, как привёл её к Найлу. В школе. Сопливые, блядь, подростки. Я тогда сказал: «Вот. Я привёл тебе девушку. Она сделает из тебя мужика». Найл лежал красный, как помидор, и не знал, куда себя деть. А Мона — ей тоже было страшно, но она сделала. Она всегда делала, что я говорю. Она боялась меня. Боялась моего голоса, моих рук, моего взгляда. Но она делала. И этот страх был частью нашей... не знаю, как это назвать. Частью нашего договора? Частью нашей любви? Я не знаю слов для этого. Я вообще не знаю слов для того, что чувствую. Я просто знаю — если ты моя, ты ДЕЛАЕШЬ, ЧТО Я СКАЖУ. Если ты не делаешь — ты не моя.

[indent]И сейчас она делает не всё.

[indent]Я останавливаюсь. Смотрю в стену. На стене — пятно сырости, похожее на карту какой-то несуществующей страны. Страна Рубена. Столица — Боль. Население — один человек. Я. Нет... нет нет нет, половина человека.

[indent]Я думаю о том, что было в больнице. Я сидел у койки Найла — он врезался в грузовик, придурок, чуть не убился. И я говорил ему... что-то. Слова выходили из меня, как кровь из раны. Я говорил, что я его муза. Что он всегда жил в моей тени и ненавидел это. Что он всегда тянулся ко мне и одновременно отталкивал. Я говорил правду. Впервые, наверное, за много лет. И это было страшно. Страшнее, чем драка. Страшнее, чем суд. Страшнее, чем тюрьма. Потому что когда ты дерёшься — ты можешь победить. А когда ты говоришь правду — ты открываешь горло. И любой может туда вцепиться.

[indent]Найл обнял меня тогда. Мы оба ревели, наверное. Я не помню. Я был пьян, но не от алкоголя, а от эмоций. От того, что я разрешил себе быть не зверем. Разрешил себе быть просто братом. Просто человеком. Просто... половинкой. Потому что я половинка, сука. Получеловек. Всегда был. С того самого дня, когда отец...

[indent]Нет.

[indent]Это не для нынешней ситуации. Это не для сегодня. Это я запру обратно. В подвал. В самый дальний угол. Туда, где лежит всё, о чём я не говорю никому. Включая самого себя.

[indent]Я снова смотрю на телефон. На экране Мона. Красное платье. Улыбка. Я приближаю фотографию. Смотрю на её глаза. Что в них? Что там, за этой улыбкой? Есть ли там кто-то ещё? Есть ли там МУЖИК, который смотрит на неё так же, как я смотрю сейчас?

[indent]Я резко выключаю телефон, засовываю его в карман и достаю сигареты. Закуриваю прямо здесь, в подсобке, среди бутылок с чистящим средством. Плевать. Если тут всё взорвётся к хуям — тем лучше. Может, хоть тогда я перестану думать. Может, хоть тогда я перестану чувствовать то, что чувствую.

[indent]Дым заполняет лёгкие. Горький. Едкий. Как и всё в моей жизни. Я курю и думаю о том, что я потерял работу. Это случилось уже год назад, но я не говорил ей. Не говорил никому, кроме Найла. Потому что Найл должен мне. Должен тридцать штук. Должен жизнь. Должен всё. И теперь он будет моими глазами. Будет смотреть за ней. Будет докладывать. Потому что если я сам пойду туда и увижу что-то, что мне не понравится... я убью. Я не фигурально выражаюсь. Я АБСОЛЮТНО БУКВАЛЬНО убью человека. И снова сяду. И в этот раз не выйду.

[indent]Я тушу сигарету о собственную ладонь. Короткая вспышка боли. Хорошо. Отрезвляет. Я смотрю, как ожог краснеет на коже рядом с большим пальцем. Ещё один шрам. Ещё одна отметина. Моё тело — карта всех моих грёбаных чувств. Испещрено вдоль и поперёк.

[indent]Пора.

[indent]Я выхожу из подсобки. Иду через зал. Быстро, не глядя по сторонам. Какая-то баба в лосинах косится, а я рявкаю: «Чё уставилась, шлюха?» Она отшатывается. Правильно.

[indent]На улице дождь. Мелкий, противный, шотландский. Он не смывает грязь, он её размазывает. Я иду быстрым шагом, руки в карманах, голова втянута в плечи. Мимо проходят люди с зонтами. Они смотрят на меня — высокий, бородатый, в потрёпанной куртке. Они отводят глаза. Правильно. Бойтесь меня. Я то, что вы прячете в подвалах своих уютных домов. Я ваша тёмная сторона, которую вы не хотите видеть.

[indent]Три квартала до дома Найла. Я знаю дорогу наизусть. Я ходил здесь столько раз когда вышел из тюрьмы, когда не знал, что делать со своей жизнью, когда пил неделями и не помнил, как меня зовут. Я стоял под его окнами и смотрел на свет. Жёлтый, тёплый, уютный. У него всегда уютно. У него всегда чисто. У него всегда ТАК, КАК У МЕНЯ НИКОГДА НЕ БУДЕТ.

[indent]И это я ему купил этот уют. Я. Своими деньгами. Своими кредитами. Своей сломанной жизнью. Мама передавала ему деньги, а он думал, что это от неё. ДУМАЛ, БЛЯДЬ. А это был я. Всё это время я. Потому что я не мог допустить, чтобы мой брат — мой чистенький, мой умненький, мой любимый братец Найл, нуждался. Чтобы он не доел. Чтобы он не смог заплатить за учёбу. Чтобы он был бедным, как я. Нет. Я вложил в него всё. ВСЁ, СУКА. И теперь он мой. Он всегда был моим. Просто теперь пришло время платить по счетам.

[indent]Я подхожу к его двери. Зелёная дверь с латунной ручкой. Чистенькая, как и всё у него. Я стою секунду. Дышу. Дождь стекает по лицу, по бороде. Я чувствую, как холодная вода заливается за шиворот. Мне плевать. Я смотрю на дверь и думаю о том, что за ней человек, который знает меня лучше всех. Человек, который видел меня в бешенстве и в слезах. Человек, который предал меня на суде и которого я всё равно не могу отпустить.

[indent]Я поднимаю руку, сжимаю кулак — перебинтованный, тяжёлый, как молот.

[indent]БАХ. Дверь дрожит. БАХ. С косяка сыплется краска. БАХ. Я слышу, как внутри что-то падает. Шаги. Быстрые. Испуганные. Конечно, испуганные. Ты знаешь этот стук, Найл. Ты слышал его в нашем доме, когда я возвращался пьяный и злой. Ты слышал его в колледже, когда я приехал к тебе и выбил окно. Ты слышал его в своих снах десять лет, пока я был в тюрьме. Ты просыпался в холодном поту и думал — когда? Когда он придёт? И вот. Я пришёл.

[indent]Дверь открывается. Он не посмел бы мне не открыть.

[indent]НИ-КОГ-ДА.

[indent]Найл стоит на пороге в каком-то ебучем домашнем свитере. Волосы встрепаны, глаза расширены. Он смотрит на меня снизу вверх — он ниже, всегда был ниже. И взгляд у него как у оленя в свете фар. Как тогда, в школе, когда я впервые вошёл в его комнату и сказал: «Я теперь здесь живу». Как тогда, в суде, когда он понял, что не сможет солгать. Как всегда. Страх. Вечный, липкий, удушающий страх. И под ним — что-то ещё. Что-то, о чём мы не говорим.

[indent]Я улыбаюсь. Улыбка кривая, как трещина на стекле. Как шрам через всё лицо.

[indent]— Привет, Бэмби — говорю я. Голос хриплый, низкий, как скрежет металла — Есть разговор — делаю шаг внутрь и он отступает. Я прохожу мимо него, плечом задеваю косяк, оставляю грязный след от мокрой куртки. Внутри пахнет выпечкой. И книгами. И чем-то ещё, наверное, одеколоном. У него всегда чисто. У него всегда уютно. У него всегда так, как у меня никогда не будет.

[indent]Я поворачиваюсь. Медленно. Смотрю на него.

[indent]— Значит так. Ты был там. На её занятиях. Танцы эти, растяжка — не знаю, что там у вас за сраная хрень. Ты был, ведь я тебя послал. Я сказал — иди и смотри. И ты пошёл — Я делаю шаг к нему, а он снова отступает. Ещё шаг. Он упирается спиной в стену. Я подхожу вплотную — Теперь рассказывай ВСЁ, что видел. Как она выглядела. С кем говорила. Кто крутился рядом. Кто на неё смотрел. КТО. К НЕЙ. ПРИКАСАЛСЯ — упираюсь рукой в стену рядом с его головой. Моё лицо в двадцати сантиметрах от его лица. Я чувствую запах его дыхания. Я вижу капли пота на его лбу — Ты мне должен, Найл. Ты мне тридцать штук должен. Но сейчас ты мне должен не бабки. Сейчас ты мне должен ИНФОРМАЦИЮ. И если ты что-то скроешь... Если ты, сука, хоть слово утаишь... — я замолкаю. Просто смотрю. Он знает, что будет. Он видел это, он помнит — Давай, братец. Рассказывай. Медленно. Подробно. С чувством, с толком. Как ты умеешь. Ты же у нас профессор чего-то там. Включай свои мозги и ВЫКЛАДЫВАЙ ВСЁ — я даже не знаю дома ли Ава, я ведь обещал не рассказывать ей о долге. Но честно, сейчас мне абсолютно похуй и на это.

[indent]Сколько лет прошло? Пятнадцать? Двадцать? Целая жизнь, блядь. А он всё тот же. Всё тот же загнанный зверёк. Всё те же глаза. Всё та же дрожь. Я думал, Оксфорд его вылечит. Я думал, годы без меня сделают из него человека. Но нет. Он стоит тут, вжатый в стену собственного дома, и трясётся как тогда, в нашей первой комнате. Как тогда, когда я вошёл — только что из колонии, с биркой «опасен», с историей про откушенный нос. Он сидел на кровати, худой, бледный, с учебником на коленях, и смотрел на меня так, будто я смерть. Может, я и был смертью. Может, я всегда был смертью для него.

[indent]Я тогда сразу понял — этот мой. Я не знал, зачем он мне. Я не знал, почему меня так тянет к этому забитому пацану с его вечными книжками и вечным страхом. Но что-то внутри меня щёлкнуло. Я увидел в нём то, чего у меня никогда не было. Чистоту. Невинность. Возможность. Он мог стать кем-то. Он мог вырваться. Он мог сделать то, что я никогда не смогу. И я решил — я буду его защищать. Я буду его строить. Я буду его ломать. Я буду его всем.

[indent]И я стал.

[indent]Я помню, как он плакал после школы. Как забивался в угол и ненавидел себя. Как не мог дать сдачи. Как позволял каждому ублюдку вытирать о себя ноги. И я помню, как я вышел с резаком. Как я прижал того урода к забору. Как я сказал: «Ещё раз тронешь его — я тебе не только нос откушу, как тому другому уроду». И он больше не трогал. Никто больше не трогал. Потому что у Найла появился я. Его личный монстр. Его ручной зверь. Его проклятие.

[indent]А потом я привёл Мону. Прямо в нашу комнату. Она была красивая. Молодая. Испуганная не меньше его. Я посадил её на него и сказал: «Давай. Трахни её. Стань мужиком». И он сделал. Он так сильно меня боялся и одновременно боготворил, , что делал то, что я говорю. Даже когда его тошнило от страха. Даже когда его колотило. Даже когда он кончил почти сразу и не от неё — я знаю, я видел. Он тогда смотрел на меня. Прямо мне в глаза. И я знаю, что он кончал от меня. От моего присутствия. От моего голоса. От моей власти. Он никогда в этом не признается. Он лучше умрёт, чем признается. Но я знаю. Я всегда знал.

[indent]И теперь он стоит тут. Мой брат. Моя кровь. Моё творение. И рассказывает мне про дружеские объятия.

[indent]Страх. Я чувствую его запах. Найл источает его каждой порой — кислый, едкий, липкий. Я знаю этот запах с детства. Он пахнет так же, когда я только вошёл в нашу общую комнату — только что из колонии, с перебинтованными кулаками, с голодным взглядом. Он пахнет так же, когда я привёл Мону. Он пахнет так же, когда он стоял на суде и решал — соврать или сказать правду. Этот запах — часть его. Часть меня. Часть нас.

[indent]Я стою вплотную. Прижал его к стене. Моя ладонь всё ещё у его головы. Он вжался, втиснулся, пытается стать меньше, незаметнее, провалиться сквозь штукатурку. Но не может. Никуда он не денется. От меня не денешься.

[indent]Я смотрю пристально. На его бледное лицо. На синяки под глазами — он всегда плохо спит, мой братец. На дрожащие губы. На руки, сложенные на груди в этом вечном защитном жесте. Защищаешься? От меня? Сука, от меня не защититься. Я внутри тебя. Я у тебя под кожей. Я в твоих костях. Я в твоих снах. Я — та часть тебя, которую ты ненавидишь и без которой не можешь.

[indent]— Дружеское объятие — говорю я. Медленно. Тихо. Смакую каждый слог — Ни-че-го не зна-чи-ло. Просто друг. Просто коллега. Обнял. И всё — наклоняюсь ближе. Моё дыхание — горячее, с перегаром и сигаретами, обдаёт его лицо. Он моргает чаще. Ресницы дрожат, как у девчонки. Как у той девчонки, которую я привёл к нему в комнату много лет назад.

[indent]— Ты думаешь, я слепой? — мой голос низкий, скрежещущий — Ты думаешь, я не знаю, как мужики смотрят на неё? Я видел это. Тысячу, блядь, раз. Я знаю этот взгляд. Голодный. Масляный. Как у кобеля, который ждёт, когда хозяин отвлечётся, чтобы залезть на суку. И ты мне говоришь — дружеское объятие? ТЫ, БЛЯДЬ, СЕРЬЁЗНО? —я бью ладонью по стене, хотя на самом деле хочется кулаком впечататься в эту бледную скулу. Грохот. Найл вздрагивает, с потолка сыплется побелка. Мелкие белые крошки падают ему на плечо. Я вижу, как он хочет их стряхнуть, но не смеет пошевелиться.

[indent]— Ты врёшь мне, Найл. Ты врёшь мне так же, как на суде. Помнишь суд? Помнишь, как ты обещал? «Да, Руби, я скажу. Да, Руби, я не подведу». Я репетировал с тобой. Я учил тебя. Я говорил: скажи, что Альби полез ко мне в штаны. Скажи, что я защищал тебя. И ты кивал. КИВАЛ, БЛЯДЬ. А потом что? Ты стоял в своём дурацком костюме и молчал. А потом тебя прорвало, как блядь трубу с дерьмом и я сел. На десять лет. Десять лет, Найл. Десять лет в аду из-за того, что ты не умеешь держать язык за зубами — я отхожу на шаг. Провожу ладонью по лицу. Пальцы дрожат. Внутри всё клокочет. Но я ещё держу. Ещё контролирую.

[indent]— Ты не можешь не врать. Это твоя природа. Ты гнилой изнутри. Ты гнил, когда мы жили в одной комнате. Ты гнил, когда я разгонял твоих обидчиков в школе. Ты гнил, когда я сидел в тюрьме, а ты строил из себя писателя. И ты гниёшь сейчас. Стоишь тут и рассказываешь мне про дружеские объятия —замолкаю. Смотрю на Найла. Он что-то мямлит про деньги. Про книгу. Про то, что он всё вернёт.

[indent]— Ты будешь продолжать следить за ней — обрываю я. Резко. Как лезвием — Ты будешь ходить на каждое занятие. Ты будешь смотреть. Слушать. Запоминать. И докладывать. МНЕ. Ты понял? — я не вижу кивает он или нет, хотя предположил бы, что да. Но я уже почти не смотрю на него. В голове — другое. Там, за пределами этой комнаты, за стенами этого дома, ходит тот парень. Тот, кто обнял Мону. Тот, кто посмел к ней прикоснуться. Я представляю его лицо. Я представляю его горло под моими пальцами. Я представляю, как он хрипит. Как его глаза расширяются. Как он понимает — всё. Конец. Я убью его. Сегодня. Сейчас. Как только выйду отсюда. Я найду его и убью.

[indent]Я почти у двери. Почти. И тут Найл говорит это.

[indent]Мир останавливается.

[indent]Воздух в комнате кончается. Весь. До последней молекулы. Я смотрю на него и не вижу. Перед глазами — белый шум. Как рябь на экране. В ушах — звон. Высокий. Тонкий. Как после взрыва. Как после удара по голове.

[indent]Он смотрит на меня и ждёт. Его глаза всё ещё дрожат, но где-то там, в глубине, я вижу ЭТО. Искру. Маленькую. Злую. Торжествующую. Он СДЕЛАЛ ЭТО СПЕЦИАЛЬНО. Он знал. Знал, куда бить. Знал, что это — моё самое больное место. Мона блядь рассказала. Что ж, сегодня придётся убить кого-то другого.

[indent]Бесплоден.

[indent]Я бесплоден.

[indent]У меня не может быть детей. И Мона... она смотрит на коляски в парке. Я видел это. Много раз. Она думает, я не замечаю. Но я замечаю всё. Я вижу, как она провожает взглядом молодых матерей. Я вижу, как она улыбается детям. И внутри у меня всё чернеет. Потому что я не могу ей дать этого. Не могу дать ей полноценную жизнь. Я получеловек. Я, блядь, даже в этом нецелый. Я не могу сделать то, что любой алкаш с улицы делает за пять минут. Не могу. НЕ МОГУ.

[indent]А он может. Найл. Мой маленький, забитый, вечно дрожащий Найл. Он может. У него будет ребёнок. У него будет семья. У него будет то, чего у меня никогда не будет.

[indent]Я улыбаюсь.

[indent]Мягко. Легко. Почти нежно. Как святая Дева на иконе. Я чувствую, как губы растягиваются. Медленно. Плавно. Я смотрю на Найла и улыбаюсь. И вижу, как его лицо меняется. Как страх в его глазах становится глубже. Гуще. Потому что он знает. ЗНАЕТ, что эта улыбка страшнее любого крика.

[indent]— Поздравляю, Найл — говорю я тихо. Спокойно. Как штиль перед цунами — Ничего себе. Вот это новость — он молчит. Просто смотрит. Его губы дрожат. Я делаю шаг к нему. Он пытается отступить, но стена держит. Моя тень накрывает его лицо.

[indent]— Поздравляю — повторяю я. Улыбка становится шире — Поздравляю. Поз-дра-вля-ю — с каждым словом голос громче. С каждым словом улыбка превращается в оскал. Это уже не улыбка. Это звериный оскал. Глаза расширяются. Зрачки — две чёрные дыры, в которых нет ни мысли, ни чувства. Только пламя. Чистое. Белое. Пожирающее всё.

[indent]— Так у тебя, значит, волшебный член, да? — Я делаю ещё шаг. Моё лицо вплотную к его. Наши носы почти соприкасаются. Я чувствую его дыхание. Короткое. Испуганное. Поверхностное — ОХУЕННЫЙ ВОЛШЕБНЫЙ ЧЛЕН, КОТОРЫЙ ДЕЛАЕТ ДЕТЕЙ? НУ НИХУЯ СЕБЕ! — срываюсь. Резко. Без перехода. Руки сами тянутся к нему. Я хватаю его за плечи, толкаю к стене. Его голова ударяется о штукатурку и он, кажется, вскрикивает. Коротко. Жалобно, словно щенок — Ну давай, покажи его! — Мой голос срывается в крик. И смех. Безумный, лающий смех вырывается из глотки — ПОКАЖИ МНЕ ЭТОТ ВОЛШЕБНЫЙ ЧЛЕН! ЭТО ЖЕ ПОТРЯСАЮЩЕ! ЭТО ЖЕ ЧУДО! ХОЧУ УВИДЕТЬ ЧУДО! — я хватаю Найла ниже пояса. Резко. Грубо. Пальцы вцепляются в ткань штанов, в ширинку. Я тяну. Пуговица отлетает и катится по полу. Смех не останавливается. Он выходит из меня толчками, вместе с дыханием, вместе со слюной, которую я брызгаю ему в лицо.

[indent]— ХОЧУ УВИДЕТЬ ТО, ЧТО ДЕЛАЕТ ДЕТЕЙ, КОТОРЫХ Я НИКОГДА НЕ СМОГУ! — Я валю его на пол. Он падает. Бьётся спиной. Хрипит. Пытается отползти. Но я сильнее. Я всегда был сильнее. Я наваливаюсь сверху. Моя рука всё ещё у его паха. Я сжимаю — ГДЕ ТВОЙ ВОЛШЕБНЫЙ ЧЛЕН? ПОКАЖИ! ДАЙ ПОСМОТРЕТЬ! Я ЖЕ ДОЛЖЕН ЗНАТЬ, КАК ЭТО РАБОТАЕТ! Я ЖЕ НЕ УМЕЮ! Я ЖЕ, БЛЯДЬ, НЕ УМЕЮ! — И в этот момент я чувствую.

[indent]Оно поднимается изнутри. Из той ямы, которую я залил бетоном. Из той чёрной дыры, где лежит всё, что связано с отцом. С тем, что он делал. С тем, что я чувствовал.

[indent]Удовольствие.

[indent]Мерзкое. Липкое. Горячее. Оно разливается по телу, как яд. От живота — в пах. От паха — в кончики пальцев. В те самые пальцы, которые сейчас сжимают плоть моего брата. Я чувствую его тепло сквозь ткань. Я чувствую, как он дрожит подо мной. И это чувство — знакомое. Слишком знакомое. То самое. Из-за которого я получеловек. Из-за которого я...

[indent]НЕТ.

[indent]Я заливаю это смехом. Я затапливаю это яростью.

[indent]— НУ ЖЕ, НАЙЛ! — Я хохочу ему в лицо. Слюна летит на его щёки, на лоб. Паралельно стаскиваю с  него штаны — ПОЧЕМУ ТЫ ПРЯЧЕШЬ СВОЙ ЧУДО-ЧЛЕН? ТЫ ЖЕ ГОРДИТЬСЯ ДОЛЖЕН! ОН ЖЕ У ТЕБЯ ВОЛШЕБНЫЙ! ОН ЖЕ МОЖЕТ ТО, ЧЕГО МОЙ НЕ МОЖЕТ! НИКОГДА НЕ МОГ! НИКОГДА, БЛЯДЬ, НЕ СМОЖЕТ!

[indent]Я сильнее сжимаю пальцы. Он стонет. Пытается вырваться. Но я держу. Я продолжаю смеяться. Продолжаю давить. Продолжаю чувствовать это мерзкое, сладкое, тёмное удовольствие. Потому что остановиться — значит почувствовать боль. А боль слишком большая. Она разорвёт меня. Она убьёт меня. Лучше смех. Лучше ярость. Лучше это. Всё, что угодно, кроме боли. Кроме правды. Кроме того, что я — пустой, сломанный, мёртвый изнутри получеловек.

[indent]Я услышал каждое слово. Даже те, что он не сказал.

[indent]«Я не собираюсь тратить время на слежку за твоей женой». Ах ты, сука. Ты не собираешься. Ты, блядь, не собираешься. Ты, который живёт за мои деньги, дышит за мои деньги, купил тачку за мои деньги — ты не собираешься. Я смотрю на него и вижу, как он вжимается в стену. Губы дрожат, но слова вылетают дерзкие. Откуда дерзость? Откуда, блядь, смелость? Ты же трус. Ты же всегда был трусом. Но вот ты стоишь и говоришь мне «нет». Говоришь «Мона ничего не сделала». Защищаешь её. Снова. Опять. Передо мной. Я чувствую, как внутри закипает тёмное, густое, горячее. Не просто ярость — что-то глубже. Что-то, что всегда поднимается во мне, когда он пытается выставить границы. Когда он думает, что может мне отказать. Когда он на секунду забывает, кто он, а кто я.

[indent]«Я хотел поступить правильно». И это я тоже слышу. Про суд. Про Альби. Про тот момент, когда он открыл рот и сказал правду. «Я хотел поступить правильно». ПРАВИЛЬНО, БЛЯДЬ. Ты хотел поступить правильно. А я? Что я? Я десять лет гнил в тюрьме за твоё «правильно». Я десять лет смотрел на небо через решётку за твоё «правильно». И ты до сих пор мне это говоришь. До сих пор оправдываешься. До сих пор думаешь, что твоё «правильно» стоило того. Каждое это слово — как гвоздь в крышку гроба, в котором я похоронил всё хорошее, что между нами могло быть. Я слышу это «правильно» — и перед глазами встаёт зал суда, его лицо, его дрожащие губы, его слёзы, когда он сказал правду и отправил меня в ад на десять лет.

[indent]Но я не отвечаю. Нет времени. Нет смысла. Он уже сказал про ребёнка. И вот я на нём. На полу. Моя рука сжимает его член через ткань. И мир сузился до этого касания.

[indent]Он орёт. Пищит. Отбивается. «Отвали, Рубен». Его руки толкают меня в грудь — слабые, жалкие, как у котёнка. Я даже не чувствую. Я смотрю на него сверху и вижу, как он пытается бороться, как его пальцы скользят по моей куртке, не находя опоры. Он всегда был слабым. Всегда был жертвой. Всегда был тем, кого бьют. И я — я всегда был тем, кто бьёт. Но сейчас между нами что-то другое. Сейчас я чувствую его тело под собой, его бёдра между моих колен, и это не драка. Это что-то совсем, блядь, другое. Он пытается отползти, но я наваливаюсь сильнее. Мои колени по бокам от его бёдер. Я прижимаю его к полу, вдавливаю в эти чистые половицы. Чувствую запах выпечки и его пота, смешанные в один удушливый коктейль. Он извивается подо мной. Трётся. Его бёдра двигаются. Его тело пытается вырваться, но каждое движение только трёт его пах о мою ладонь. Я чувствую каждый его рывок, каждый судорожный толчок — и с каждым движением что-то во мне натягивается всё туже. И я чувствую — он твердеет.

[indent]Сначала я не верю. Думаю — показалось. Думаю — ткань сложилась, или мой мозг опять играет со мной злые шутки. Мой мозг вообще любит играть со мной злые шутки. Он подсовывает мне картинки, которых нет. Он нашёптывает мне измены Моны. Он заставляет меня видеть то, чего не существует. Может, и сейчас — может, у него не стоит. Может, мне просто хочется этого. Может, я сам придумал. Но я держу руку. Я не убираю. Я сжимаю его член крепче. Прямо через штаны. И чувствую, как он набухает под моими пальцами. Как он растёт. Как он становится твёрдым. Горячим. Живым. Нет, не показалось. Не, блядь, не показалось.

[indent]Я замираю.

[indent] Я чувствую каждый удар его сердца через этот кусок плоти в моей ладони. Я чувствую, как кровь приливает к нему, наполняет его, делает его твёрже и твёрже. Это как держать в руке чью-то душу — голую, беззащитную, не способную врать.

[indent]Воздух между нами густеет. Становится плотным, как гель. Как патока. Как та вязкая тишина, что наступает перед самым страшным ударом. Я смотрю на Найла и вижу, как краска заливает лицо. От щёк к ушам. От ушей к шее. Губы дрожат. Глаза расширены. Он хочет отвести взгляд и не может. Потому что я держу. Потому что моя рука на его члене. Потому что он стоит. Стоит, блядь. У меня. И в этом стояке — вся правда. Вся та правда, которую он не может сказать ртом. Которую он прячет за своими книжками, за своей девушкой, за своим будущим ребёнком. Вся та правда, которую я всегда знал, но никогда не держал в руке. До этого момента.

[indent]И что-то внутри меня переворачивается.

[indent]Это не ярость. Или не только ярость. Это что-то другое. Что-то тёмное. Горячее. Липкое. Оно поднимается из живота и растекается по всему телу. Как лава. Как яд. Как возбуждение, которое я ненавижу. Я смотрю на него и чувствую, как моя собственная плоть твердеет в штанах. Твердеет, блядь. От него. От его стояка. От его беспомощности. От его дрожи. Чувствую, как возбуждение смешивается с отвращением — к нему, к себе, к отцу, ко всей этой грёбаной семейке. Как удовольствие переплетается с ненавистью. Я ненавижу его за то, что он так реагирует. Он должен был орать от страха, а не стоять. Он должен был обмочиться, а не твердеть. Я ненавижу себя за то, что я чувствую. За то, что я сейчас возбуждён. За то, что я хочу продолжать. За то, что я не могу оторвать руку. Я ненавижу всё это — и одновременно не могу остановиться. Не хочу. Это сильнее меня. Как всегда. Как с отцом.

[indent]Моя рука сжимается сильнее. Я чувствую, как член под тканью дёргается, реагирует на давление, и от этого меня самого простреливает током от паха до горла.

[indent]— Ну-ка — говорю я. Голос низкий, гортанный, с хрипотцой — Это что тут у нас? Что это такое, Найл? Твой волшебный член, который делает детей... он что, ВСТАЁТ? — я сжимаю снова. Медленно. Чувствую каждый сантиметр его плоти под тканью. Чувствую, как пульс бьётся под моими пальцами. Чувствую, как жар от его тела просачивается сквозь ткань и греет мою ладонь. Этот жар поднимается по моей руке, растекается по предплечью, доходит до плеча, до груди. Я весь горю от этого жара. Я весь, блядь, горю.

[indent]— Я тебя тут воспитываю — продолжаю я тихо, почти интимно — Я тебя тут за жопу беру за твои косяки, а у тебя, блядь, СТОЯК? На того, кто тебя сейчас в пол вкатает? Серьёзно, Найл? СЕРЬЁЗНО? — улыбаюсь. Улыбка кривая. Злая. Но за ней — что-то ещё. Что-то голодное. Что-то, что я не хочу называть своим именем. Я наклоняюсь ближе. Моё лицо прямо над его. Наши губы почти соприкасаются. Я чувствую его дыхание — частое, горячее. Я вдыхаю его. Я втягиваю в себя его страх, его стыд, его возбуждение. Я пьянею от него. Как от дешёвого виски. Как от кокаина. Как от всего, что меня когда-либо разрушало.

[indent]— Может, тебе нравится, когда с тобой так обращаются? Может, тебе нравится, когда тебя прижимают к стенке? Может, у тебя на это СТОИТ? На силу? На страх? На грубость? На меня, блядь? На того, кто может тебя сломать одним движением? Тебе это нравится? Нравится быть подо мной? — я резко вскакиваю на ноги. Хватаю Найла за плечи. Рывком поднимаю с пола — он лёгкий, почти невесомый, как сломанная кукла, как тряпка, и впечатываю спиной в стену. С грохотом. С хрустом штукатурки. Моя рука снова там. Снова между его ног. Снова сжимает. Я не могу убрать руку. Я не хочу. Она там, и это правильно. Это единственное, что сейчас правильно.

[indent]— Не, ну ты мне объясни — Я двигаю рукой. Медленно. Вверх-вниз. Через ткань. Ритмично. Я чувствую его форму. Его твёрдость. Его пульс. Его влагу, проступающую сквозь ткань. Я чувствую, как его тело хочет меня, даже если его рот орёт обратное — Вот ты — папаша. Вот ты — мужик. У тебя девушка. У тебя ребёнок на подходе. Ты, блядь, образцовый гражданин. Ты тот, кто хотел поступить правильно. А стоишь ты от того, что твой брат тебя за яйца держит. КАК ЭТО РАБОТАЕТ, НАЙЛ? КАК ЭТО, БЛЯДЬ, РАБОТАЕТ? — продолжаю двигать рукой. Я чувствую, как Найл твердеет ещё сильнее под моими пальцами. Я чувствую влагу, проступающую сквозь ткань — он уже мокрый. Он, блядь, течёт от меня. Я чувствую, как его тело отвечает мне — против воли, против стыда, против всего. Его тело не врёт. Его тело всегда знало, кто он. Его тело всегда знало. И сейчас я держу доказательство в руке. Буквально, блядь, держу.

[indent]И я ловлю себя на том, что...

[indent]Мне это нравится.

[indent]Нравится, блядь.

[indent]Нравится держать Найла за член. Нравится чувствовать, как он твердеет от меня. Нравится его беспомощность. Нравится каждое, сука, мгновение этого тёмного, грязного, запретного контакта. Нравится власть, которая у меня над ним. Нравится, что я могу сделать с ним всё что угодно — и он будет стоять. Нравится, что его тело предаёт его с каждым движением моей руки.

[indent]И от этого меня тошнит. От самого себя тошнит. От своего возбуждения. От своих мыслей. От своих желаний. Потому что я знаю — это не просто власть. Не просто доминирование. Это что-то другое. Что-то, что связывает меня с отцом. Что-то, из-за чего я получеловек. То самое, что я чувствовал тогда — когда он делал со мной... когда я возбуждался от того, что он... когда я кончал и ненавидел себя за это. Та же тёмная, грязная, запретная волна, что накрывает сейчас. Та же смесь отвращения и кайфа. Та же невозможность остановиться. Тот же стыд, который придёт потом. Нет. НЕТ.

[indent]Я затапливаю это. Я заливаю это движением. Я двигаю рукой быстрее. Грубее. Настойчивее. Я выбиваю мысли о себе движением руки на его члене. Я заглушаю голос отца в своей голове ритмом своих пальцев. Я существую только в этом моменте — я и он, рука и плоть, власть и подчинение.

[indent]— Ну, давай — Мой голос срывается в хриплый, интимный шёпот. Губы у самого его уха. Я чувствую, как его волосы касаются моей щеки — Скажи что-нибудь. Скажи, почему у тебя стоит. Скажи, на что ты дрочишь. Может, ты втихаря, под одеялом, пока Ава спит, вспоминаешь, как я тебя к стенке прижимал? Как я тебя за горло держал? Как я тебя в больнице значком трахал? Может, ты на это дрочишь? Может, ты этого хочешь? Может, ты ждал, когда я снова приду и сделаю с тобой... вот так? — сжимаю сильнее. Моя рука двигается. Вверх-вниз. Медленно. Настойчиво. Я смотрю на его лицо. На краску, залившую щёки. На приоткрытый рот. На глаза, которые не могут сфокусироваться. Я вижу, как он ломается подо мной. Как он рассыпается на части. И я не могу отвести взгляд. Я не могу остановить руку. Я не могу остановить себя.

[indent]— Ты же этого хотел, да? — Я наклоняюсь к его уху. Мой голос — шёпот, пропитанный грязью. Интимный. Только для него — Ты хотел, чтобы я вернулся. Ты хотел, чтобы я тебя нашёл. Ты хотел, чтобы я снова был рядом. Чтобы я снова тебя... контролировал. Чтобы я снова тебя... трогал. Чтобы я снова тебя... доводил до ручки. До самого края. До грёбаного предела. Чтобы я снова делал с тобой то, чего ты боишься и хочешь одновременно. Ты без меня не можешь. Ты без меня дохнешь. Ты без меня никто — моя рука не останавливается. Ритм ровный. Я чувствую, как его плоть пульсирует. Я чувствую, как напряжение растёт. Я чувствую, как он на грани. Ещё немного и он кончит мне в ладонь. Прямо через штаны. От одного моего голоса. От одной моей руки. И я хочу этого. Я, блядь, хочу, чтобы он кончил. Хочу увидеть его лицо в этот момент.

[indent]И я чувствую, как моя собственная плоть твердеет до боли. Как член упирается в ширинку. Как я сам на грани — не от прикосновений, а от этой картины. От его беспомощности. От его стыда. От его желания. Как удовольствие смешивается с отвращением. Как я ненавижу его за то, что он делает со мной. Как я ненавижу себя за то, что я делаю с ним. За то, что я хочу продолжать. За то, что я не могу остановиться. За то, что эта грёбаная близость — я и он, рука на члене, дыхание вперемешку — это самое живое, что я чувствовал за много лет. Самое настоящее. Самое честное, что между нами было.

[indent]— Ну, Найл — моя улыбка кривая, злая, голодная. Голос падает до хриплого шёпота. Я смотрю Найлу прямо в глаза и не отпускаю. Ни взгляд. Ни руку — Твой волшебный член всё ещё стоит. Всё ещё, блядь, СТОИТ. И знаешь что? Я никуда не уйду, пока ты мне не объяснишь. Прямо здесь. Прямо сейчас. ЧТО ЭТО ЗА ХУЙНЯ. ЧТО ТЫ ЗА ХУЙНЯ ТАКАЯ. ЧТО МЫ ЗА ХУЙНЯ ТАКАЯ. ОБЪЯСНИ! — я не дам ему кончить. НИ-ХУ-Я. Убираю руку резко и отхожу, дышу тяжело. Он не заслужил. Нихуя блядь не заслужил. И я скажу ему очень много, но сначала... сначала, этот ёбаный трус должен наконец уже признаться мне и самому себе, что он из себя на самом деле представляет.

[indent]Слова падают из его рта, как камни. Тяжёлые. Неуклюжие. Вымученные. Я слышу каждое — и каждое отдаётся во мне эхом. Столько лет. Столько, блядь, лет я ждал этого. Столько лет я смотрел на Найла и думал: ну давай, скажи. Столько лет он прятался, врал, завёл девушку, делал детей, строил из себя нормального, а я смотрел и знал. ЗНАЛ, БЛЯДЬ. И вот оно. Свершилось.

[indent]Я открываю рот и смех вырывается сам. Не тот безумный, лающий, что был раньше. Другой. Громкий. Оглушительный. Настоящий. Я запрокидываю голову и хохочу так, что стены дрожат. Так, что, наверное, соседи слышат. Так, что у меня самого рёбра болят. Я не могу остановиться. Смех выходит из меня толчками, волнами, как рвота, как лава, как всё, что я давил в себе годами.

[indent]— Ну наконец-то! — кричу я сквозь смех, и это звучит почти как рыдание — Ну наконец-то, блядь, Найл! НАКОНЕЦ-ТО! — я смотрю на него красного, дрожащего, со следами слёз на щеках, с руками, сложенными в этом вечном защитном жесте, и не могу перестать смеяться. Облегчение накрывает меня, как волна. Тёплая. Пьяная. Долгожданная. Столько лет я носил это знание в себе — и наконец он сказал это вслух. Наконец я не единственный, кто знает. Наконец правда вырвалась из него, как птенец из скорлупы, слепая, мокрая, жалкая, но ЖИВАЯ.

[indent]И вместе с облегчением приходит возбуждение. Горячее. Острое. Оно течёт по венам, смешивается со смехом, с торжеством, с этой властью, которую я сейчас чувствую. Я смотрю на него и понимаю — он мой. Теперь по-настоящему. Теперь без масок. Без притворства. Без этой вечной лжи, от которой меня тошнило всё это время. Он признался. И назад дороги нет.

[indent]— Я всегда это знал — говорю я, отсмеявшись. Голос хриплый, но спокойный. Почти нежный. Почти, блядь, ласковый — Всегда, сука. С первого дня. С того момента, как вошёл в нашу комнату и увидел тебя на кровати. Я знал. Я, блядь, ЗНАЛ. А ты... — я делаю паузу, смотрю ему прямо в глаза — Ты просто трусливый мелкий дебил. Самый трусливый дебил на свете. Трусливый, блядь, дебил, который всю жизнь прожил во лжи. Который столько лет прятался от самого себя. От меня. От всех. И чего ты этим добился, м? Чего ты, блядь, добился? — перевожу дыхание. Грудь ходит ходуном. Смех ещё клокочет где-то в горле, но теперь я говорю. Мне есть что сказать. Столько слов скопились во мне, как гной в нарыве. Пора вскрывать. Пора всё вывалить наружу — всё, что я о нём думаю, всё, что я о нём знаю, всё, что он сам о себе никогда не решался признать.

[indent]— Я знал это с момента нашей, блядь, встречи. С того дня, как ты посмотрел на меня своими испуганными оленьими глазками и ничего не сказал, а я уже знал. Я ВСЁ ЗНАЛ. И сколько лет прошло? Двадцать? Тридцать? Целая жизнь, блядь. Ты вон ребёнка заделал. РЕБЁНКА, блядь. Сделал. Девушке. Будущий папаша. Образцовый, сука, гражданин. И что дальше? СЧАСТЛИВ, НАЙЛ? Ты счастлив? — мой голос сочится презрением. Густым. Тяжёлым. Как смола. Я смотрю на него и вижу не брата — вижу человека, который имел всё. ВСЁ, БЛЯДЬ. Учёба. Девушка которая не изменяет. Ребёнок. Дом. Работа. Возможность быть кем угодно. И он всё просрал. Своими руками. Своим страхом. Своей вечной, блядь, неспособностью просто взять и сделать шаг.

[indent]— Ты мог прожить нормальную счастливую жизнь, сука. МОГ. У тебя всё было для этого. У тебя были мозги — ты поступил в свой сраный Оксфорд, ты писал книги, ты умный, блядь, ты всегда был умным. У тебя было нахуй всё! ВСЁ. А ты... — я замолкаю. Смотрю на Найла, вглядываюсь в его красное, заплаканное, жалкое лицо. В эти дрожащие губы. В эти бегающие глаза. В эти руки, которые всё ещё прикрывают грудь, как будто это может его спасти и злюсь, адски злюсь за то, что у него была возможность жить полноценно, а он всё сам засрал — Да что с тобой, блядь, не так? — отхожу на шаг. Провожу рукой по лицу. Пальцы всё ещё дрожат — от возбуждения, от облегчения, от этой смеси всего, что я сейчас чувствую. Я думаю о себе. О том, чего у меня никогда не было. О том, что у меня отняли. Отец. Его руки. Его дыхание на моей шее. Тюрьма. Десять лет за решёткой. Бесплодие. Невозможность иметь детей. Вся моя жизнь — это список того, чего я лишён. Список дверей, которые передо мной закрыли. А он... У него все двери были открыты. И он ни в одну не вошёл, потому что является ебучим трусом.

[indent]— Ты сам себя загнал в рамки. Сам, блядь. Никто тебя не заставлял. Никто не насиловал тебя в детстве — о, это я по себе знаю, что такое когда тебя НАСИЛУЮТ. Никто не сажал тебя в тюрьму. У тебя не было ебучих мерзких обстоятельств, которые ЛОМАЮТ человека так, что он уже никогда не соберётся. Никогда, блядь. У тебя их не было. А ты всё равно всё просрал. Ты умело, талантливо, с особым, блядь, цинизмом просрал всё, что тебе дали. И ни разу не задумался — НИ РАЗУ — что кто-то просто НЕ МОЖЕТ БЫТЬ СЧАСТЛИВЫМ. Не может, блядь. Потому что обстоятельства. Потому что жизнь. Потому что люди, которые должны были защищать, ломают тебя на куски, и ты потом всю жизнь собираешь себя из осколков, а они всё равно не держатся. А ты... ты мог. Мог быть счастливым. Но ты... — я замолкаю, смех снова подступает к горлу. Горький. Злой. С привкусом желчи. Мне даже наплевать на то, что я только что произнёс. Признание, которое лежало на груди мёртвым грузом. То, о чём никто не знал, то, о чём я никогда и никому не говорил. Но я так зол на Найла, что не смог остановить себя вовремя. Да и насрать. Сейчас речь не обо мне, вовсе, сука, не обо мне!

[indent]— А теперь ты стоишь тут. Красный. Мокрый. С членом, который всё ещё стоит на меня. И говоришь, что ты не хотел, чтобы я знал. Что это «всё портит». Что ты не хочешь меня. Я вообще не понимаю как можно быть таким блядь трусливым — Я делаю шаг к нему. Медленно. Моё лицо снова близко к его лицу. Я не трогаю его член. Я просто смотрю. Просто дышу. Просто жду — Ты такой красный, что сейчас, блядь, взорвёшься. У тебя всё лицо горит. У тебя слёзы текут. Долго ты будешь стыдиться себя? Скоро нахуй жизнь твоя уже закончиться, а ты всё трясёшься как сраный заяц. Тебе самом от себя не тошно? — улыбаюсь. Улыбка другая. Не злая. Не безумная. Усталая. Почти грустная.

[indent]— Ты дрожишь, как сука. Ты кончить хочешь. Я вижу. Я чувствую. Я знаю. Ты на грани уже десять минут, и единственное, что тебя держит — это твой сраный стыд. Твой вечный, блядь, стыд, который сожрал твою жизнь. Который заставил тебя врать. Который заставил тебя жить блядь с бабой. Который заставил тебя ненавидеть себя. И ты до сих пор держишься за него. До сих пор. Даже сейчас. Даже после того, как признался — качаю головой, не отвожу взгляда. Я чувствую, как воздух между нами наэлектризован. Как каждое моё слово попадает в него, как пуля. И я знаю — то, что я сейчас скажу, будет правдой. Не только о нём. Обо мне. О нас.

[indent]— Я мог бы помочь тебе кончить — говорю я тихо. Медленно. Глядя ему прямо в глаза — Сейчас. Прямо сейчас. Мог бы. Ты уже на грани, тебе нужно всего ничего — пара движений, пара слов, пара секунд. И я мог бы. У меня рука уже была на твоём члене, я чувствовал, как он пульсирует. Я знаю, как довести тебя до конца. Я мог бы, Найл. Мог бы — я делаю паузу. Смех — горький, рваный — вырывается из горла — Да только, блядь, мы с тобой больные на голову. Оба. Ты — и я. Ты всё просрал. Свою жизнь. Свои возможности. Свой шанс быть счастливым. А я... — Я замолкаю. Смотрю в сторону. Потом обратно на него — А я просто неполноценный. Получеловек. Я не могу иметь детей. Я не могу построить семью. Я не могу быть нормальным. Я не могу, блядь, НИЧЕГО из того, что могут нормальные люди. И всё, что тут происходит — ЭТО НЕ НОРМАЛЬНО. СУКА, НЕ НОРМАЛЬНО — резко срываюсь. Хватаю его за плечи. Впечатываю обратно в стену. Голова бьётся о штукатурку, но я не останавливаюсь. Мой кулак летит в стену рядом с его головой — грохот, крошки побелки сыплются ему на плечи. Он вздрагивает. А я наклоняюсь к его лицу. Мои глаза в нескольких сантиметрах от его. Мои губы в нескольких сантиметрах от его.

[indent]— Ты тащишься от насилия — говорю я тихо. Хрипло. Интимно — Ты, блядь, ТАЩИШЬСЯ от того, что я тебя прижимаю к стене. От того, что я тебя за горло держу. От того, что я делаю тебе больно. Твой член стоит от этого. Ты кончаешь от этого. Ты всегда кончал от этого. И самое мерзкое — ЗНАЕШЬ ЧТО? — я делаю паузу, смотрю ему прямо в глаза — Что я тоже. Я тоже тащусь. От насилия. От власти. От того, что ты подо мной. От того, что я могу сделать с тобой всё что угодно. Мне это нравится, Найл. Мне это, блядь, НРАВИТСЯ. И нравилось раньше, с отцом блядь — дышу тяжело. Грудь ходит ходуном. Пальцы всё ещё сжимают его плечи.

[indent]— У меня не было ни единого шанса жить нормально — говорю я тише. Медленнее — Не было. Ни единого. С того дня, как отец впервые... — я не заканчиваю. Не могу — С того дня я был сломан. Я не знал, как по-другому. Я не умею по-другому. Я только так — через боль, через страх, через агрессию. Это единственное, что у меня есть. Единственное, что я могу. А у тебя был шанс. У тебя был, блядь, ШАНС. И ты его просрал. Ты всё просрал. И знаешь что? — мои глаза красные, уставшие, злые — Ты БЕСИШЬ меня этим. Ты бесишь меня тем, что у тебя было всё. ВСЁ. А ты превратил это в дерьмо. В то же дерьмо, в котором я живу всю жизнь. Ты мог быть нормальным. Ты мог быть счастливым. Ты мог не быть мной. Но ты... ты просрал. И теперь стоишь тут и не знаешь, что делать. Ты моей реакции боялся, м? — я отпускаю его плечи. Отхожу на шаг. Смотрю на него. Устало. Почти обречённо.

[indent]— Ну, Найл. Что теперь? Что ты теперь будешь делать? Признался — и что? Стало легче? Или стало ещё хуже? Ты столько лет врал. Столько лет прятался. И вот ты стоишь передо мной — голый, блядь, без маски. Что дальше? Что ты будешь делать с этой правдой? Похоронишь её обратно? Вернёшься к Аве? К ребёнку? Будешь дальше притворяться? Или... — я не договариваю. Я просто смотрю на него. На его мокрое лицо. На его дрожащие руки. На его всё ещё стоящий член. На человека, у которого было всё — и который всё просрал. Как и я.

[indent]Только я не выбирал. А он выбрал. Он САМ выбрал. И это бесит меня больше всего.

[indent]Я помню его пятнадцатилетним. Худой, бледный, с вечно испуганными глазами. Он сидел на кровати, поджав ноги, и смотрел на меня так, будто я пришёл его убить. Может, так и выглядело со стороны: здоровый лоб из колонии, с биркой «опасен», с историей про откушенный нос, вваливается в его комнату и говорит: «Я теперь здесь живу». Я бы тоже испугался. Но я тогда не думал об этом. Я вообще мало думал в те годы. Я действовал. Я выживал. А он... он был другим. Он был мягким. Уязвимым. Тем, кого мир ещё не сломал — но уже начал.

[indent]Я помню, как он прятал от меня свои дневники. Как запихивал их под матрас, думая, что я не вижу. Я видел всё. Я просто не трогал. Не потому что уважал его границы — я тогда не знал таких слов. А потому что хотел, чтобы у него было хоть что-то своё. Я представлял, как однажды он станет писателем. Как напишет книгу. Как станет знаменитым. Я в это верил. Я, блядь, в него верил больше, чем в себя.

[indent]Я помню, как он впервые дал мне почитать свои записи. Дрожащими руками протянул тетрадку и сказал: «Только не смейся». Я не смеялся. Я читал и думал: у него талант. У него настоящий, блядь, талант. И тогда я впервые почувствовал то, что потом станет моей одержимостью — желание защитить его. Не просто от хулиганов в школе. А от всего мира. От всего, что могло его сломать. Я хотел, чтобы он вырос и стал кем-то. Кем-то лучше меня. Кем-то, у кого есть будущее.

[indent]Я помню, как он плакал по ночам. Думал, что я сплю. Но я не спал. Я слышал его всхлипы в подушку. Я слышал, как он шепчет что-то сам себе. И я никогда не подходил. Не спрашивал. Потому что не знал, как. Я не умел утешать. Я умел только бить. И я лежал в темноте, слушал его плач и ненавидел себя за то, что не могу ничего сделать. За то, что я — только зверь. Только оружие. Только кулаки. И ничего больше.

[indent]Я помню, как он посмотрел на меня, когда кончил в Мону. Я стоял на коленях над ним и наши взгляды встретились. Но я запомнил этот взгляд на всю жизнь. В нём было всё — страх, стыд, желание. Он кончил не от неё. Он кончил от меня. И он знал, что я знаю, но до одури боялся и мы никогда об этом не говорили. До сегодняшнего дня.

[indent]Я помню его голос в телефонной трубке. «Ты мне нужен». Три слова — и я сорвался с места. Поехал через полстраны, чтобы быть рядом. Потому что он позвал. Потому что я был ему нужен. И я ни разу, НИ РАЗУ не пожалел об этом. Даже когда это привело к тому, что я избил Альби. Даже когда это привело меня в тюрьму. Потому что он был моим. Моим братом. Моей кровью. Моим, блядь, смыслом.

[indent]А теперь он стоит передо мной. Красный, мокрый от слёз, с членом, который всё ещё твердеет от моего прикосновения. И говорит мне, что он гей. Что он всегда этого боялся. Что он думал, я его убью. И я смотрю на него и не знаю — плакать мне или смеяться.

[indent]Найл. Мой бедный, маленький трусливый Найл. Всю жизнь прятался от себя. Всю жизнь пытался себя исправить. Как будто можно исправить то, что не сломано. Как будто можно вырезать из себя кусок и пришить чужой. Стоишь передо мной с мокрыми глазами и стояком. Столько лет ты жрал себя изнутри, столько лет ты ненавидел своё отражение, столько лет ты трахал мужиков и плевался себе в душу. И ради чего? Ради того, чтобы сегодня признаться мне — не потому что ты готов, а потому что я тебя загнал в угол. Потому что я держал тебя за член, и твоё тело сказало правду быстрее, чем твой трусливый рот.

[indent]Ты спрашиваешь — почему я не злюсь? Почему я не ненавижу тебя?

[indent]Меня пробивает на смех. Горький. Тяжёлый. Как будто я выкашливаю камни.

[indent]— А за что, блядь, я должен тебя ненавидеть? — Мой голос хриплый, уставший — Мне глубоко похуй, куда ты суёшь свой член. Всегда было похуй. С первого дня. Ты это сам придумал. Сам решил, что я тебя убью. Сам нарисовал в голове картинку, где я — зверь, который разорвёт тебя за то, что ты гей. Но я ни разу, НИ РАЗУ, блядь, не дал тебе повода так думать. Я не говорил тебе, что геи — это мерзость. Я не говорил тебе, что ты неправильный. Это ты сам себе сказал. Ты сам себя убедил. И ты столько лет прятался от меня. От меня, Найл! От человека, который просто, блядь, ЖДАЛ. Ждал, когда ты сам себе признаешься. Ждал, когда ты перестанешь врать. Ждал, когда ты наконец посмотришь в зеркало и скажешь то, что я знал с пятнадцати лет — я качаю головой. Смех затихает.

[indent]— Ты боялся не меня. Ты боялся себя. А я был просто удобной отмазкой. Удобным оправданием, чтобы не взрослеть. Чтобы не брать ответственность. «Я не могу быть геем, потому что Рубен меня убьёт». Красиво. Удобно. И ни хуя не правда — в голосе разочарование сквозит и что-то ещё наподобие гордости. Найл. Трусливый крысёныш Найл всё же смог сказать вслух. Лучше поздно, чем никогда.

[indent]Но потом он открывает рот — и говорит другое. Про то, что мы оба сломаны. Про то, что я не хотел его счастья. И вот тут внутри у меня всё схлопывается. Весь мой смех. Вся моя усталость. Всё превращается в ярость. Чистую. Белую. Горячую.

[indent]— Поосторожнее со словами, Бэмби — мой голос — низкий, опасный. Я делаю шаг к нему. Глаза сужаются — Я, БЛЯДЬ, ВСЁ ДЕЛАЛ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ТЫ СТАЛ НОРМАЛЬНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ. И чтобы ты был счастлив. ВСЁ. Я все деньги, блядь, отдал, чтобы ты ни в чём не нуждался. Все кредиты, все долги, вся моя грёбаная жизнь — я вложил её в тебя. Я прибегал по первому твоему вызову, когда тебе было хреново. Когда ты звонил из колледжа и говорил «ты мне нужен» — я бросал всё и ехал. Я разгонял твоих обидчиков. Я делал из тебя мужика. Я привёл тебе Мону — да, я привёл тебе девушку, потому что думал, что тебе это нужно. Что ты этого хочешь. Я пытался дать тебе жизнь, которую у меня отняли. Я пытался сделать так, чтобы ты не стал мной. И ты мне сейчас говоришь, что я не желал тебе счастья? — голос подобно раскату грома. Я бью кулаком в стену. Грохот. Штукатурка сыплется. Дыхание рваное.

[indent]— Не смей. Не смей, блядь, говорить, что я не хотел твоего счастья. Это ты сам всё просрал. Сам. Своими руками. Ты сам себе придумал проблему. Сам решил, что ты — дерьмо. Сам решил, что тебя нельзя любить. И теперь ты с особым, блядь, наслаждением плещешься в этом дерьме. С бесконечной жалостью к себе. С бесконечным нытьём. «Я трус, я никто». Удобно, да? Удобно быть жертвой. Удобно ничего не делать и винить во всём мир. И мой отец тут абсолютно, сука, ни при чём. Ты сам. Ты сам всё выбрал — замолкаю. Тяжело дышу. Отхожу на шаг.

[indent]И тут он кричит. «ТЫ МНЕ НУЖЕН». Снова. Как тогда, в колледже. Как тогда, когда он положил трубку со слезами. Те же слова. Тот же голос. Тот же отчаянный, сломанный, жалкий крик.

[indent]И я замираю.

[indent]Внутри меня — буря. С одной стороны — он. Его признание. Его стояк. Его «ты мне нужен». И я знаю, чего он хочет. Я знаю, что он хочет, чтобы я сейчас сделал. Я мог бы. Я, блядь, мог бы. Моё тело тоже хочет. Моё тело тоже реагирует. И от этого мне становится тошно.

[indent]Потому что когда я думаю об этом — о том, чтобы дать ему то, чего он просит, — я тут же вижу отца. Его лицо. Его руки. Его голос. Я чувствую то, что чувствовал тогда. Возбуждение. Мерзкое, липкое, грязное возбуждение, которое я ненавижу. Которое я никогда не мог контролировать. Моё тело предавало меня тогда — и оно предаёт меня сейчас. Я не могу разделить эти вещи. Я не могу понять, где заканчивается моё желание и начинается та мерзость, которую вложил в меня он.

[indent]Я смотрю на Найла. На его мокрое лицо. На его губы. На его глаза. И я не знаю, что делать. Я всю жизнь шёл к тому, чтобы быть нормальным. Жена. Дом. Работа. Я пытался. Я так, блядь, пытался. А сейчас я стою перед своим братом, который признался мне в чувствах, и я не знаю, кто я. Чего я хочу. Что из этого — я, а что — мой отец.

[indent]— Хм... — я выдыхаю. Тяжело — Хм... Хм... — я не могу уложить это в голове. Не могу. Слишком много. Слишком быстро. И на эмоциях — чисто на эмоциях, не думая, не анализируя, просто потому что я больше не могу терпеть это напряжение — я резко подаюсь вперёд. Хватаю его за плечи. Впечатываю в стену. И целую. Грубо. Резко. Зло. Мои губы врезаются в его. Я чувствую его вкус — слёзы, страх, что-то ещё. Я чувствую его дыхание. Я чувствую его тепло.

[indent]Но через пару секунд я прерываю контакт. Отталкиваю его. Отхожу. Резко. Как будто меня током ударило.

[indent]— Не могу — шепчу я — Не так. Не сейчас — начинаю ходить из стороны в сторону. Шаги резкие, быстрые. Как зверь в клетке. Я ударяю кулаком в стену с душераздирающим воплем. Снова. И снова. Боль отрезвляет, но недостаточно.

[indent]— Слушай, Найл, мне, сука, сложно представлять себя в таком амплуа. Ты не понимаешь. Ты не понимаешь, что со мной происходит. Ты не понимаешь, почему я... — я останавливаюсь. Тяжело дышу. Поднимаю взгляд на него. Тяжёлый. Глубоко печальный. В глазах застывают слёзы. Я не хочу этого говорить. Я никогда этого не говорил. Но сейчас — или никогда. Сейчас я должен объяснить. Или он никогда не поймёт.

[indent]— Когда он... — мой голос ломается — Когда отец делал это со мной... я... — слова застревают в горле. Как кость. Как нож. Я сглатываю. Слёзы текут по щекам, но я их не вытираю — Моё тело, оно... Реагировало иногда. Реагировало, блядь. Я кончал. От того, что делал со мной этот ублюдок, я, мать твою, кончал. И это самое мерзкое. Самое отвратительное, что я когда-либо чувствовал — голос хрипит, ломается. Я смотрю на Найла — и не вижу. Перед глазами — отец. Его лицо. Его запах. Его голос, когда он говорил мне, что я особенный. Что это наша тайна. Что это нормально.

[indent]— Мне, блядь, это нравилось. Можешь представить? Нравилось. Моё тело хотело этого. Мой член стоял. Я кончал от того, что мой собственный отец меня насиловал. И я не знаю — это потому что я такой? Или потому что он меня таким сделал? Я не знаю, кто я. Я не знаю, чего я хочу. Я не знаю, что из моих желаний — мои, а что — его дерьмо, которое он в меня вложил. Я не знаю, блядь, НИЧЕГО — слёзы текут ручьём. Я закрываю лицо ладонями. Плечи трясутся. Я не издаю ни звука. Просто стою. Беззвучно плачу. Перед ним. Перед моим братом. Перед единственным человеком, которому я смог это сказать.

[indent]И в комнате тишина. Только мои всхлипы. Только его дыхание. Только правда, которая висит между нами.