[indent]Прошло всего два дня, а воспоминание уже слишком далёкое. Я помню, как Кристиан касался моих губ с этой пресловутой любовью и надеждой, но будто бы это было в другой жизни. Помню, как он сказал, что мы со всем справимся, но я не поверил ему тогда, а сейчас и подавно. Думаете, человек не может измениться за два дня? Нет, не может, а вот адский пёс вполне.

[indent]Два дня. Сорок восемь часов, которые растянулись в бесконечность. Я таскал души в ад без передышки — одну за другой, как конвейер. Лондон, Берлин, Токио, Мельбурн, Нью-Йорк, снова Лондон. Мои порталы открывались щелчком пальцев, и я шагал из одного конца мира в другой, оставляя за собой трупы, агонию, пустоту. Я вгрызался в души с такой жадностью, будто голодал столетия. Когти вонзались в плоть, зубы разрывали тонкие нити жизни, и я чувствовал, как их страх струится по моим венам, питает ту тьму, которая живёт во мне. Я не считал, сколько душ забрал. Не запоминал лиц. Для меня они были просто именами в списке, который таял на глазах. Каждое перевоплощение, каждая ходка в ад — в сердце преисподней, туда, где крики грешников становятся фоном, а серный запах въедается в лёгкие, выжигало из меня всё человеческое. Мои глаза становились холоднее, движения — резче, голос — безжизненнее. Я переставал чувствовать усталость, боль, сомнения. Я просто делал свою работу. И с каждым разом мне казалось, что та часть меня, которая помнила его улыбку, его слёзы, его слова, отмирает. Как старые клетки. Как ненужная ткань.

[indent]Я помню, как после третьей ходки в ад я стоял посреди лондонской улицы, и дождь лил по моему лицу, смешиваясь с чужой кровью на руках. Я смотрел на небо и не чувствовал холода. Не чувствовал ничего. Только пустоту. Глухую, всепоглощающую пустоту, которая заполняла каждую клетку моего тела. Я пытался вспомнить его запах, его голос, но они ускользали, как песок сквозь пальцы. Я сжимал кулаки, впивался ногтями в ладони, но боль не возвращала меня к реальности. Она была слишком далеко. Слишком чужой.

[indent]Я пытался хвататься за воспоминания. По ночам, когда возвращался в пустой пентхаус, я закрывал глаза и пытался воспроизвести его голос. «Мы со всем справимся». Я повторял эти слова про себя, но они звучали всё тише, будто доносились из глубокого колодца. Его лицо расплывалось. Я всё ещё мог вспомнить цвет его глаз, изгиб губ, то, как он касался моей щеки. Но это было похоже на старую фотографию — она есть, но чувства, которые она когда-то вызывала, исчезли. Тьма забирала своё. Она не терпит конкуренции. Она не любит, когда кто-то пытается сохранить тепло внутри того, кто создан для холода. Сущность адского пса становилась сильнее, и я позволял ей. Потому что это было легче. Без его любви, без его надежды, без его слёз. Просто работа. Просто пустота. Просто быть тем, кем меня создали.

[indent]Я думал о том, что, возможно, это правильно. Что, возможно, я должен наконец перестать бороться со своей природой и просто влиться в сообщество, которое меня отвергало. Я всегда был изгоем среди псов. Меня не любили за то, что Дьявол возился со мной, давал мне больше свободы, позволял мне быть другим. Они чувствовали мою слабость, мою человечность, и презирали меня за это. Но теперь, когда я вернулся с охоты, с глазами, полными пустоты, и руками, всё ещё помнящими чужие крики, я чувствовал, что становлюсь одним из них. Мне не нужно было их одобрение. Мне нужно было просто перестать быть тем, кем меня не должно быть. Поэтому я решил устроить вечеринку у себя в пентхаусе. Позвать тех, кто был мне хотя бы отдалённо близок, кто не плевал мне в спину, кто мог терпеть моё присутствие. Несколько псов — старых, уставших, с глазами, которые видели слишком много смертей. И несколько суккубов. С ними у нас не было общей крови, но они были достаточно лояльны, чтобы не лезть в мои дела. Псы и суккубы не ладят — слишком разные, слишком много взаимных подколов, слишком много старой вражды. Но сегодня я был пьян. Сущностью. Алкоголем. Тем, что я наконец перестал чувствовать. И мне было плевать на то, кто с кем говорит. Плевать на то, кто что думает. Это был просто шум — музыка, голоса, смех. И я был его частью.

[indent]Музыка гудела в стенах, басы вибрировали в полу. Я сидел в кресле, в руке — бокал с виски. Я не помнил, сколько выпил. Может, десятый. Может, тринадцатый. Я смотрел на собравшихся и не видел ни одного лица. Только тени. Только запах ада, смешанный с запахом дорогого алкоголя и духов. Псы говорили о работе, о душах, о Дьяволе. Их голоса сливались в гул, который я почти не различал. Я знал, что они наблюдают за мной, оценивают, ждут, когда я покажу слабость. Но я не показывал. Я сидел, откинувшись на спинку кресла, и пил. Пил, чтобы заглушить то, что осталось внутри. Но внутри ничего не осталось. Только пустота.

[indent]Селест — суккуб с длинными тёмными волосами и глазами цвета янтаря — подошла ближе, обвила руками мою шею. Её губы коснулись моего уха.

[indent]— Ты сегодня странный — прошептала она, и её голос вибрировал, как струна — Ты выглядишь... пустым. Даже для нас.

[indent]— Я такой и есть — ответил я, отпивая глоток — В этом и суть — она усмехнулась, но ничего не сказала. Только прижалась ближе. Я чувствовал её тепло, её запах — цветы, дым, сердце. Но внутри не было ничего. Ни желания. Ни тепла. Ни даже раздражения.

[indent]— Я слышала, ты много работал в последнее время — сказала она, слегка касаясь губами моей шеи — Говорят, ты чуть ли не в одиночку перетаскал половину списка — я слышу удивление в её голосе, вижу удивление в окружающих взглядах, но мне наплевать.

[indent]— Говорят много — ответил я, не оборачиваясь — Обычно они врут. Но в этот раз — нет — она тихо рассмеялась, и её смех был похож на звон колокольчиков.

[indent]— Ты действительно стал другим, Данте. Твоя человечность... она почти исчезла. Я почти тебя не узнаю. И это... мне нравится — я не ответил. Только сделал ещё один глоток. Мне было плевать на то, нравится ли ей. Мне было плевать на всё. Я думал о том, как быстро я снова стал тем, кем меня создали. Как легко было отпустить всё то, что я пытался удержать. Как пустота заполнила пространство, которое раньше занимал он. Я не чувствовал боли. Не чувствовал сожаления. Я вообще ничего не чувствовал. И это было хорошо. Это было правильно.

[indent]Вдруг телефон завибрировал. На этот раз я почувствовал. На экране высветилось уведомление: кто-то звонит в домофон. Я нахмурился. Кому могло понадобиться приходить ко мне без предупреждения? Я отставил бокал, поднялся с кресла, не обращая внимания на Селест. Она только усмехнулась и осталась сидеть, наблюдая за мной. Я прошёл через гостиную, мимо танцующих псов, мимо столов с закусками, мимо людей, которые были здесь, чтобы забыть, так же как и я. Мои шаги были уверенными, но внутри меня что-то дрогнуло. Я не знал, что это было. Может, инстинкт. Может, остатки того, что я пытался убить. Я не стал копаться.

[indent]Открыл дверь. И замер.

[indent]Кристиан стоял на пороге. Я прислонился к дверному косяку, скрестил руки на груди. Улыбнулся. Она была лёгкой, почти ленивой, без той искренности, которую я чувствовал два дня назад.

[indent]— Крииииис — протянул я, растягивая его имя, будто пробуя его на вкус — Какими судьбами? — я смотрел на него, и внутри меня что-то дёрнулось. Где-то глубоко, там, где ещё оставалась человечность. Но я подавил это ощущение. Не сейчас. Не после того, как я так долго пытался забыть. Я хотел сказать что-то ещё, но не успел. Кто-то обнял меня за талию, прижался ко мне, положил голову на плечо. Селест. Я не отстранился. Её присутствие было частью игры, частью того, кем я стал сейчас.

[indent]— О, что это за милый человечишка? — спросила она, и её голос был мягким, почти мурлыкающим.

[indent]Я усмехнулся. Внутри что-то дёрнулось снова — на этот раз сильнее. Но адский пёс внутри меня крепко держал контроль — Тише, Селест — сказал я, и мои слова растянулись, будто я едва мог говорить — Тебе с ним будет скучно. Его эмоции как открытая книга, тебе будет просто неинтересно — Селест хмыкнула, посмотрела на Кристиана, потом на меня.

[indent]— Убедил — сказала она, отстраняясь — Вот кого уж интересно было бы почитать, так тебя. Но пока что ты мне всё ещё не по зубам — она коротко поцеловала меня в щёку — Не задерживайся сильно — я кивнул. Она отошла, оставив нас вдвоём. Я снова посмотрел на Кристиана. Он стоял неподвижно. Я чувствовал, как воздух между нами накаляется, становится тяжёлым, почти осязаемым — Пойдём — сказал я, и мой голос звучал ровно, почти безразлично. — Видимо, ты о чём-то хочешь поговорить — я не стал ждать его ответа. Не стал ждать, когда он переступит порог. Просто развернулся и пошёл в спальню. Я знал, что он последует за мной. Он всегда следовал. Это была наша игра, наша бесконечная петля. Я шёл по коридору, не оглядываясь. В груди поднималось что-то чужое, забытое, почти незнакомое. Но я не позволю. Я не позволю себе чувствовать. Потому что если я позволю, я снова упаду. А я не могу упасть. Мне нужно быть сильным. Мне нужно быть тем, кем меня создали. Даже если это значит потерять себя. Даже если это значит потерять его. Ведь... Блять, всё это ради Криса. Я открыл дверь в спальню и вошёл. Встал у окна, спиной к двери. Ждал. Слышал его шаги. Он зашёл и закрыл за собой дверь. Мы остались вдвоём. И я ждал.

[indent]Пустота внутри. Глубокая, бездонная, как та пропасть между мирами, в которую я смотрю каждый раз, когда открываю портал в ад. Я держу себя на цепи, как адского пса, которым и являюсь. Я отдал себя своей сущности без остатка, позволил ей взять верх над тем жалким подобием человека, которое теплилось во мне все эти месяцы. Я перестал чувствовать, перестал сомневаться, перестал хотеть то, что мне не принадлежит. Я стал функцией. Инструментом. Идеальным орудием смерти. Каждый раз, когда я вхожу в портал, я чувствую, как тьма обволакивает меня, как она впитывается в мою кожу, в мои лёгкие, в мой разум, заполняя каждую трещину, которая ещё оставалась. И мне было хорошо. Нет, не хорошо — правильно. Я перестал мучиться, перестал задавать вопросы, перестал искать ответы, которых нет. Я просто делал то, для чего меня создали.

[indent] Но сейчас, глядя на Кристиана, стоящего передо мной в этом пентхаусе, я чувствую, как внутри что-то пытается вырваться наружу. Что-то тёплое, липкое, почти болезненное. Оно шевелится там, где я думал, что уже ничего не осталось. Оно царапает изнутри, как зверь, запертый в клетке, требуя выхода. Но я держусь. Я сжимаю челюсть, я напрягаю каждую мышцу, я не позволяю этой трещине расшириться. Я смотрю на него — сломанного, с красными глазами, с дрожащими губами, с этим отчаянием, которое он даже не пытается скрыть. И внутри меня, там, где я уже похоронил всё человеческое, шевелится воспоминание.

[indent]Испания. Два дня назад. Я помню этот день до мельчайших деталей. Жара, сухой ветер, запах пыли и пота, смешанный с запахом цветущих апельсиновых деревьев. Я стоял в узком переулке, глядя на парня, который был до ужаса похож на Кристиана. Те же тёмные волосы, та же линия скул, тот же разрез глаз, та же лёгкая хрупкость, которая делает человека уязвимым. Он дрожал, сжимая руки в кулаки, и смотрел на меня с тем же страхом и надеждой, с которыми Крис смотрел на меня утром. Я помню, как его взгляд метался, как он пытался что-то сказать, но голос отказывал. Помню, как на его глазах выступили слёзы — такие же, как сейчас у Кристиана. Я стоял и смотрел. Несколько секунд. Может, пять. Может, десять. Внутри меня что-то дрогнуло, качнулось, будто старая конструкция под напором ветра. Я смотрел на него, и в моей голове на секунду промелькнула мысль: «А что, если бы это был он?». И эта мысль обожгла меня больнее любого адского пламени. Но я взял себя в руки. Я шагнул вперёд, и моя рука, уже с выпущенными когтями, вонзилась в его грудь. Я чувствовал, как его душа пульсирует под моими пальцами, как он пытается вырваться, как его страх обжигает мою ладонь. Я сделал это хладнокровно, с садистским удовольствием, наслаждаясь каждым мгновением его агонии. Его крик затих, его тело обмякло, и я ушёл, даже не оглянувшись. Я не чувствовал ничего. Только пустоту. И теперь, глядя на Кристиана, я чувствую это же дежавю. Тот парень тоже плакал. У него тоже были красные глаза. Его тоже била дрожь. Но я был непреклонен тогда. И я должен быть непреклонен сейчас. Я же не собираюсь убивать Кристиана. Я просто хочу, чтобы он ушёл. Чтобы он перестал быть моей слабостью. Чтобы я снова стал тем, кем меня создали. Но его слёзы раздражают меня. Я вижу его слабым, и это зрелище вызывает во мне не жалость — нет, я убил в себе способность жалеть. Это вызывает раздражение. Глухое, тупое, почти звериное. Потому что он опасен для меня. Потому что его слабость пробуждает во мне ту самую человечность, которую я так тщательно выжигал в себе. Я смотрю на него, на его мокрые глаза, на его дрожащие плечи, и внутри меня поднимается волна холода. Я должен быть твёрдым. Я должен быть жестоким. Я должен сделать так, чтобы он перестал на меня рассчитывать. Я сжимаю кулаки, чувствуя, как когти почти впиваются в ладони. Моё тело напряжено до предела, дыхание становится глубже, тяжелее. Я чувствую, как сердце колотится где-то в горле, хотя я убеждал себя, что оно больше не бьётся. Но оно бьётся. Оно бьётся сильнее, когда я смотрю на него.

[indent]— Пожить у меня? — переспрашиваю я, приподнимая бровь. Мой голос звучит лениво, почти скучающе, будто он говорит о погоде. Я чувствую, как каждое слово давит на меня, но я не показываю этого. Я держу маску. Холодную, непроницаемую, как лёд — Как-то не очень вовремя. У меня полный дом адских псов и суккубов. Не лучшая компания для человека — я пожимаю плечами, стараясь выглядеть расслабленным, равнодушным. Я знаю, что снова делаю ему больно. Где-то в отдалённом участке сознания я понимаю это. Понимаю, что каждое моё слово впивается в него, как игла, оставляя кровоточащие раны. Но я не могу остановиться. Не хочу. Потому что если я остановлюсь, если я позволю себе проявить слабость, то всё, что я строил эти два дня, рухнет. А я не могу позволить себе рухнуть. Я не могу снова стать человеком. Потому что человек внутри меня слаб. Он боится. Он любит. И он будет страдать. А я не хочу страдать. Я хочу быть пустым. Я смотрю на него, на его лицо, на его глаза, на то, как он сжимает кулаки, пытаясь удержать себя от распада. И внутри меня поднимается что-то тёмное, почти жестокое. Я хочу сломать его. Хочу, чтобы он перестал верить в меня. Хочу, чтобы он ушёл.

[indent]Я делаю несколько шагов к нему, останавливаясь напротив. Мои глаза медленно пробегаются по его лицу, по его дрожащим губам, по его рукам, сжатым в кулаки. Я чувствую его запах — знакомый, до боли, до судорог. Он пахнет нашей ночью, моим домом, собой. И это почти ломает меня. Но я держусь. Я усмехаюсь — криво, ядовито, как умею только я.

[indent]— Я понимаю, у тебя эти мелкие человеческие проблемки и всё такое — говорю я, и мой голос становится театральным, почти насмешливым — Но сколько уже можно ныть? Ах, мой отец меня не любит! Ах, он платит за всю мою жизнь, но я буду и дальше делать эти попытки бунтарства! Ах, я прекрасно понимаю, что без него не выживу и всё равно к нему вернусь! — я развожу руками, изображая наигранное сочувствие. Внутри меня всё клокочет, но я не показываю этого. Я — актёр. Я — монстр. Я — пустота. Я смотрю на него, и вижу, как каждое моё слово впивается в него, как он сжимается, как его дыхание становится всё более прерывистым. И в этом есть что-то дикое, почти сладкое. Я хочу, чтобы он чувствовал боль. Я хочу, чтобы он ушёл. Чтобы он понял, что я не тот, кого можно любить. Чтобы он перестал верить в ту иллюзию, которую я создал несколько дней назад. Но я также чувствую, как внутри меня что-то дрожит. Что-то, что пытается вырваться наружу. Что-то, что кричит: «Остановись!». Но я не слушаю. Я не могу слушать. Потому что если я начну слушать, я сломаюсь.

[indent]— Но знаешь, ладно — продолжаю я, делая вид, что задумался — Я могу тебе даже квартиру купить и обеспечивать. Мне не жалко. Но... — я наклоняю голову на бок, и на моём лице появляется полуулыбка, которая не предвещает ничего хорошего — Чем ты будешь мне платить? — смотрю на Криса, и внутри меня что-то дёргается. Я не отвожу взгляда, кладу ладонь на его плечи, и мои пальцы начинают дрожать. Я чувствую, как его пульс бьётся под моей ладонью, как его дыхание сбивается, и это почти ломает меня. Я знаю, что мои слова режут его глубже любого ножа, и это приносит мне странное, извращённое облегчение. Но в то же время я чувствую, как внутри меня поднимается что-то, что я пытался задушить. Что-то, что шепчет, что я делаю ошибку. Что-то, что хочет утешить его, обнять, сказать, что всё будет хорошо. Но я не слушаю этот голос. Я не могу. Потому что если я позволю ему говорить, я потеряю ту стену, которую строил так долго. Я снова стану человеком, который боится, который сомневается, который любит. А я не могу себе этого позволить. Не сейчас.

[indent]— Хотя— добавляю я, и голос становится тише, почти интимным — У меня есть идея — делаю ещё шаг вперёд. Резкий, быстрый. Мои руки хватают его за плечи крепче, прижимают к стене. Впиваюсь пальцами в кожу, оставляя следы. Я чувствую его дрожь, его дыхание, его пульс под моими пальцами. И это почти ломает меня. Я чувствую, как внутри меня поднимается волна. Не злости, не раздражения, а чего-то другого. Тёплого, почти нежного. Но я не позволяю ей вырваться наружу. Я сжимаю челюсть, я напрягаю все мышцы, я не позволяю себе проявить слабость. Я хватаю хаотично его губы, затем целую куда-то в шею, в плечи, грубо, властно.

[indent]— Встань на колени — шепчу я, и мой голос звучит низко, почти зверино — И отсоси так, как умеешь только ты. И ты не будешь ни в чём нуждаться. Обещаю — я тяжело дышу, чувствуя, как воздух между нами накаляется. Я смотрю на него, и внутри меня бушует буря. Часть меня хочет, чтобы он отказался. Чтобы он развернулся и ушёл. Чтобы он спас себя от меня. Но другая часть — та, которая держит меня на цепи — хочет, чтобы он подчинился. Чтобы он доказал, что я всё ещё имею над ним власть. Чтобы он подтвердил, что я могу быть тем, кем должен быть. Я жду. Я смотрю на него. И внутри меня — пустота и хаос одновременно. Я не знаю, что он сделает. Я не знаю, что я сделаю, если он согласится. Я просто жду. Потому что это — моя игра. И я в ней ведущий. Даже если это разрушит нас обоих. Я чувствую, как его дыхание касается моего лица, как его глаза смотрят на меня. Внутри меня всё переворачивается, но я держусь. Я должен держаться. Я должен быть сильным. Я должен быть тем, кем меня создали. Я жду. И надеюсь, что он скажет «нет». Или, может быть, я надеюсь, что он скажет «да». Я не знаю. Я ничего не знаю. А может мне просто интересно, есть ли у него яйца и хоть капля самоуважения. Да, пожалуй это именно то, единственное и верное, что я хочу знать.

[indent]Пустота не уходит. И она не та, что приносит успокоение, а та, что заполняет собой всё, как серый бетон, заливающий душу. Я стою в этой комнате, и воздух вокруг кажется чужим. Я не узнаю свой пентхаус. Он пахнет не мной, не адом, не той женщиной, которую я забирал вчера в Лондоне. Он пахнет им. Кристианом. Это раздражает. Это пробивает ту стену, которую я так старательно возводил последние два дня. Я не хочу чувствовать этот запах. Я хочу быть пустым. Но когда я смотрю на Криса, я чувствую, как внутри поднимается что-то, что я пытался убить. Оно не умирает. Оно царапается изнутри, раздирает лёгкие, застревает в горле. Я не знаю, как от него избавиться. Но я знаю, что должен.

[indent]Я стоял на том же месте вчера, когда вернулся из Берлина. Я повторял его имя, как мантру. «Кристиан». Но оно звучало всё глуше, как эхо в пустом колодце. Я пытался представить его лицо, но оно расплывалось, как акварель под дождём. Я знал, что он существует. Я знал, что он где-то там, в мире, который я покинул, когда стал тем, кем должен быть. Но я не чувствовал его. Я не чувствовал ничего. И это было правильно. Это было легко. Это было спасением. Но сейчас он стоит передо мной, и это спасение рушится.

[indent] Ещё вчера я стоял у окна, глядя на город, который уже не принадлежал мне. За эти два дня я научился не замечать его красоты — неоновых огней, движения машин, суеты жизни, которая продолжалась где-то там, внизу, за пределами моего пентхауса. Я перестал чувствовать ритм города, его дыхание. Я перестал чувствовать вообще что-либо, кроме пустоты. Она стала моим единственным спутником, моей тенью, моей сутью. Я смотрел на своё отражение в стекле и не узнавал себя. Мои глаза были тёмными, холодными, безжизненными, как у статуи, как у того, кто давно перестал быть человеком. Этот город, который когда-то казался мне живым, теперь был просто картинкой за стеклом. Я перестал замечать его звуки, его запахи, его пульс. Я перестал замечать всё, что не было связано с моей работой. Я стал механизмом, который двигался по заданной траектории, не отклоняясь, не сомневаясь, не чувствуя.

[indent]Я вижу, как Кристиан сжимает кулаки, как его грудь вздымается от сдерживаемого дыхания. Я не хочу знать, что он чувствует. Я не хочу видеть его боль. Она делает меня уязвимым. Она напоминает мне, что я был человеком. Что я мог чувствовать. Что я мог любить. Но я не хочу этого. Я хочу быть пустым, как камень, как лёд, как та тьма, которая течёт по моим венам.

[indent]Но сейчас, глядя на Кристиана, я чувствую, как лёд трескается. Где-то глубоко внутри, там, где я похоронил всё человеческое, что-то шевелится. Это не радость, не грусть, не любовь. Это страх. Холодный, липкий, как смола, страх, что я не смогу его отпустить. Что я сделаю ему больно. Что я уничтожу его, как уничтожал всех, кто подходил ко мне слишком близко. И этот страх заставляет меня быть жестоким. Потому что если я буду жестоким, он уйдёт. Если он уйдёт, я не смогу причинить ему боль. Я знаю, что это неправильно. Я знаю, что это больно. Но я не знаю другого способа.

[indent]Я не свожу взгляда, и мои мысли путаются. Я вспоминаю, как он смотрел на меня тогда, в ту ночь, когда я впервые позволил себе прикоснуться к нему. Его глаза были полны доверия, теперь же в них только боль. Я сделал это с ним. Я превратил его из того, кто верил, в того, кто страдает. И я продолжаю делать это. Потому что я не знаю, как остановиться. Потому что если я остановлюсь, я сломаюсь.

[indent]— Тебе нужно записаться в театр — говорю я, и мой голос звучит театрально, как будто я говорю с публикой — У тебя талант. Драматический. Ты так красиво страдаешь, так убедительно плачешь. Но знаешь, что я вижу? Я вижу, что тебе это нравится, тебе нравится быть жертвой. Тебе нравится, что кто-то, как я, делает тебе больно. Это твоя игра, Кристиан. Ты просто не хочешь этого признавать — я знаю, что мои слова ранят его, но я не могу остановиться. Я не хочу останавливаться. Я держусь за мысль, что это главный и единственный выход из всего дерьма, в которое я сам себя загнал. Давно пора было подчиниться своей природе, аду, дьяволу. В человеческой жизни нет ничего привлекательного, а в человеческих эмоциях лишь только боль. Кристально чистая, звенящая боль. Я не рождён быть человеком, все мои тридцать жизней это доказали. Так сколько можно сопротивляться? Два дня и вот я чист, пуст, и свободен. Неужели от этого можно отказаться?

[indent]Крис подходит ко мне и касается моего лица. Я чувствую его пальцы — горячие, дрожащие. Он спрашивает, что со мной случилось и я закрываю глаза на секунду. Я позволяю себе почувствовать его прикосновение, его тепло. Но только на секунду. Я открываю глаза, убираю его руку от своего лица и отстраняюсь. Моё движение резкое, почти агрессивное.

[indent]— Что случилось? — повторяю я, усмехаясь — Ничего не случилось. Я стал тем, кем должен быть. Ты хотел увидеть монстра? Вот он я. Ты говорил, что принимаешь меня, но принимаешь ли ты это? Ты принимаешь пустоту? Ты принимаешь холод? Я сказал тебе, что мне нужно поработать. Я сказал тебе, что в такие моменты я становлюсь другим, но ты проигнорировал это. Ты решил поругаться с отцом и прийти ко мне за помощью. Но я не могу тебе помочь. Я даже не хочу — я делаю шаг вперёд, сокращая расстояние — Ты жалок, Кристиан. Ты жалок с этими слезами, с этими высокими речами. Ты думаешь, что я могу тебя спасти? Нет. Я не могу спасти даже себя — мой голос становится жёстче, холоднее. Но я не останавливаюсь. Я продолжаю давить. Я крепче затягиваю внутреннюю цепь и даю своей сущности ещё больше пространства, ещё больше свободы, ещё больше контроля.

[indent]— Ты думаешь, что любовь — это ответ? Что если ты будешь любить меня достаточно сильно, я изменюсь? Нет. Я не изменюсь. Я не хочу меняться. Мне хорошо в этой пустоте. Мне хорошо быть тем, кто я есть — я смотрю на него, и внутри меня поднимается что-то — что-то, что я пытался подавить. Но я не позволяю этому вырваться наружу.

[indent]— Вот блять, у меня встал— проговарию низким, почти звериным голосом — Давай-ка продолжим — я подхожу к Кристиану, касаюсь его лица. Мои пальцы холодные, его кожа горячая. Контраст человека и адского пса. Я наклоняюсь к его губам и снова целую его грубо, жадно, требовательно. Я не даю ему времени отстраниться, мне плевать на его сопротивление. Моя рука скользит на его шею, сжимает сзади, заставляя его опуститься на колени. Насильно. Безапелляционно. Я зверь, монстр, пустота. Я тот, кто готов заставить Криса сделать всё что я пожелаю, против его воли. И это гнусно. Гадко. Не правильно. Но какое же счастье, что сейчас мне абсолютно без разницы на эти моральные дилеммы.

[indent]— Ну, давай, Кристиан — в моём голосе звучит приказ, смешанный с чем-то большим. Свободной рукой я расстёгиваю ремень на брюках — Я знаю, что ты хочешь этого. Ты хочешь быть полезным. Ты хочешь, чтобы я тебя заметил. Покажи мне, что ты можешь быть не просто истеричным мальчиком — я смотрю на него сверху вниз, и внутри меня бушует что-то, что я не могу контролировать.

[indent]— Знаешь, в чём разница между тобой и твоим братом? — тон моего голоса становится прохладным, почти безразличным. Эти слова и последующие просто удар ниже пояса, адский пёс это знает и пользуется — В том, что он был тем, кого любили. Он был тем, кого твой отец уважал. Он был идеальным сыном. А ты? Ты никогда не будешь им. Ты всегда будешь тем, кто разочаровывает. Тем, кто не оправдывает надежд. Ты думаешь, что, сбежав от отца, ты станешь свободным? Ты никогда не будешь свободным, потому что ты сам выбираешь быть жертвой. Ты ноешь, ты плачешь, ты ищешь спасения там, где его нет — грубо, резко, но с садистским удовольствием, с кривой ухмылкой на лице. Адскому ему нравится ломать Криса, нравится добиваться своего, а то, что я закапывал эти дни в себе, забилось в угол и больше не хочет выходить на свет.

[indent]— А если ты сделаешь это, если ты подчинишься мне, ты получишь всё, что тебе нужно. Дом, деньги, безопасность. Ты не будешь нуждаться в отце. Ты не будешь нуждаться ни в ком, кроме меня, а ты ведь этого хотел. Я буду тем, кто о тебе заботится, но за это ты отдашь мне всё, ты будешь моим. И не говори, что не хочешь этого. Я знаю, что ты хочешь, я всегда знал — я чувствую, как его дыхание становится прерывистым. Я знаю, что мои слова бьют по его самым слабым местам, по его боли, по его страхам. И в этом есть что-то жестокое, что-то, что заставляет меня чувствовать себя живым. Но я не хочу чувствовать. Я хочу быть пустым.

[indent]— Ах да — говорю я, и в моём голосе появляется насмешка — Ты ведь любишь меня. Ты готов всё отдать за мою любовь, да? Ты готов продать душу, лишь бы я был рядом? Но знаешь, что я думаю о твоей любви? Это просто зависимость. Ты зависим от меня, как от наркотиков. Ты боишься остаться один, ты боишься, что тебя бросят. Но я не буду тем, кто даст тебе тепло. Я могу дать тебе только холод. И если тебе это подходит, если ты готов принять меня таким, то докажи это. Отвечай за свои слова — я сжимаю его шею сильнее. Я чувствую, как его тело напрягается. Но я не даю ему времени. Я не даю ему уйти. Я мучаю его намеренно, агрессивно, снова и снова показывая свою истинную сущность, свою истинную природу. Он ведь хотел, чтобы я не сдерживался, так пусть получает.

[indent]— Ну, давай — шепчу я — Покажи мне свою эту пресловутую любовь — приспускаю брюки и жду, просто жду, не трогая белья. Хочу, чтобы он это сделал. Потому что это — моя игра. И я знаю, что выиграю.