[indent]Я помню тот день. День, когда я вышел. Четырнадцать лет, два месяца и одиннадцать дней — я считал каждый, выцарапывал отметки на стене камеры, пока пальцы не стирались в кровь. Железные ворота разъехались с лязгом, и я шагнул наружу — в серое небо, в холодный ветер, в мир, который забыл обо мне. Я думал, что буду один. Я хотел быть один. Одиночество — это единственное, чему я научился за решёткой. Одиночество не предаёт.

[indent]А потом я увидел его.

[indent]Найл стоял у ворот. Худой, бледный, в дурацком пальто не по размеру. Руки в карманах. Плечи подняты к ушам. Глаза бегают — как всегда, как всю его грёбаную жизнь. Четырнадцать лет прошло, а он всё тот же. Всё тот же испуганный мальчишка, который не может посмотреть мне в глаза. Он ждал меня. ЖДАЛ, блядь. Как будто я должен был выйти, увидеть его и сказать: «Привет, братец, я всё простил, обнимемся?»

[indent]Я не простил. Я никогда не прощу.

[indent]Он открыл рот, чтобы что-то сказать — наверное, какую-то жалкую хуйню, какую-то тщательно отрепетированную речь, которую он сочинял все четырнадцать лет. Я не дал ему сказать ни слова. Я подошёл вплотную, глядя сверху вниз, и сказал: «Ты. Уёбывай. Отсюда». Он попытался что-то промямлить — «Рубен, я...» — но я перебил. Я сказал ему, что нам лучше держаться друг от друга подальше. Что я не хочу его видеть. Что если он ещё раз появится в моей жизни, я за себя не ручаюсь. Я сказал это громко. Зло. С пеной у рта. Он стоял и смотрел на меня своими мокрыми глазами, и что-то в его взгляде было такое, от чего мне хотелось то ли ударить его, то ли... Нет. Не то ли. Просто ударить.

[indent]Он ушёл. Я остался.

[indent]Два месяца. Два, блядь, месяца я пытаюсь наладить свою жизнь. И ведь даже почти наладил. Сначала снял квартиру, и даже нашёл работу, что с судимостью пиздец как тяжело сделать, но нашёл, стал коллектором. Мне подходит, да и денег не мало, так что сумел снять дом и планирую скоро его выкупить. Начал ходить в эту сраную группу по борьбе с гневом, которую мне порекомендовал соцработник. Делать дыхательные упражнения. Считать до десяти. Не бить людей. Не орать. Не крушить. Притворяться нормальным. Притворяться, что внутри меня не клокочет лава двадцать четыре часа в сутки.

[indent]И всё это время он меня преследует.

[indent]Я вижу его повсюду. Сначала — в магазине. Я стоял в очереди с хлебом и молоком, и вдруг почувствовал этот запах. Его запах. Я обернулся — и увидел его. Он стоял у кассы, делал вид, что изучает шоколадки. Случайно? Хуй там. Он даже не купил ничего. Я вышел, не заплатив, просто бросил корзину и ушёл. Потому что если бы я остался, я бы разнёс этот магазин к хуям.

[indent]Потом — бар. Я сидел в углу с виски, один, как всегда, и тут дверь открывается, и заходит ОН. Садится за стойку. Заказывает пиво. Сидит, потягивает, как ни в чём не бывало. Я смотрел на его спину и представлял, как разбиваю бутылку о его затылок. Я допил виски и ушёл через чёрный ход. Потому что если бы я прошёл мимо него, я бы не сдержался.

[indent]Потом — улица. Я шёл домой, дождь, слякоть, и вдруг вижу — его машина. Медленно едет мимо моего дома. МЕДЛЕННО, БЛЯДЬ. Как будто он специально хочет, чтобы я его заметил. Я стоял и смотрел, как его тачка скрывается за поворотом, и чувствовал, как внутри закипает что-то страшное.

[indent]Он не разговаривает со мной. Ни разу не заговорил. Он просто ПОЯВЛЯЕТСЯ. Как призрак. Как грёбаное напоминание о том, что я пытаюсь забыть. О суде. О предательстве. О том, как он открыл рот и сказал правду. О том, что я гнил четырнадцать лет из-за него.

[indent]И вот сегодня. Группа. Я сижу в этом дурацком круге, на дурацком пластиковом стуле, и слушаю, как какие-то мужики рассказывают о своих проблемах с гневом. Один ударил начальника. Другой разбил телевизор. Третий наорал на жену. Я смотрю на них и думаю: вы, блядь, даже не знаете, что такое гнев. Гнев — это когда ты держишь человека за горло и хочешь, чтобы он перестал дышать. Гнев — это когда ты откусываешь кому-то нос. Гнев — это когда ты четырнадцать лет сидишь в камере и каждую ночь видишь во сне лицо своего брата — и просыпаешься от того, что орёшь.

[indent]Я сжимаю и разжимаю кулаки. Дышу. Считаю до десяти. Как учили. Вдох. Выдох. Вдох. Блядь. Выдох.

[indent]Куратор — его зовут Джей, лысый мужик с мягким голосом — говорит: «Сегодня у нас новый участник». И дверь открывается.

[indent]Заходит Найл.

[indent]Я смотрю на него — и мир сужается до точки. До размера зрачка. До этой двери, до этого круга, до этого человека, который, сука, СНОВА ЗДЕСЬ. Он заходит, садится на свободный стул — НАПРОТИВ МЕНЯ, БЛЯДЬ, — и что-то говорит. Что-то про то, что он хочет справиться со своими проблемами. Я не слышу слов. Я слышу только шум в ушах. Высокий, тонкий, как сирена. Как сигнал тревоги.

[indent]Я сжимаю кулаки. Сильнее. Ещё сильнее. Костяшки белеют. Ногти впиваются в ладони. Я смотрю на него — и не моргаю. Я не могу моргать. Если я моргну, я пропущу что-то важное. Что-то, что объяснит мне, какого ХУЯ он здесь делает. Зачем он преследует меня. Зачем он не может оставить меня в покое.

[indent]Вся встреча проходит как в тумане. Люди говорят. Джей что-то спрашивает. Кто-то плачет. Я не слышу. Я только смотрю. На его бледное лицо. На его дрожащие руки. На его губы, которые шевелятся, но не произносят ни звука — для меня, по крайней мере. Я задыхаюсь. Воздух в комнате спёртый, тяжёлый, как в камере. Я хочу встать и уйти, но не могу. Потому что если я встану, я пойду к нему. А если я пойду к нему, я не знаю, что сделаю.

[indent]Встреча заканчивается. Люди расходятся. А Найл — Найл, сука, подходит к Джею и начинает с ним разговаривать. Как ни в чём не бывало. Как будто он не преследует меня два месяца. Как будто он не предал меня. Как будто мы просто два случайных человека в одной группе. Я смотрю на его спину, на его дурацкое пальто, на то, как он кивает Джею, — и что-то во мне ломается.

[indent]Я встаю. Подхожу. Резко. Быстро. Джей поднимает на меня глаза — и я вижу, как он напрягается. Он чувствует. Все чувствуют. От меня исходит жар, как от печи. Я улыбаюсь — широко, гневно, опасно — и обнимаю Найла за плечо. Сильно. Так, что мои пальцы впиваются в его плечо, как когти. Он дёргается, но я держу.

[indent]— Джей, спасибо за работу — говорю я. Голос ровный, почти любезный — Но нам пора — Джей смотрит на меня. На Найла. Снова на меня. Он хочет что-то сказать. Но не говорит. Правильно. Не лезь. Ты не знаешь, во что ты лезешь.

[indent]Я выволакиваю Найла из комнаты. Через коридор. Через дверь. На улицу. Он пытается что-то сказать — я не слушаю. Я тащу его за угол, в переулок, подальше от чужих глаз. Там темно, сыро, пахнет мусором и мочой. То, что надо.

[indent]Я швыряю его спиной о стену. Глухой удар. Его голова дёргается. Он смотрит на меня — и в его глазах тот же страх, что и всегда. Тот же, что в день нашей первой встречи. Тот же, что на суде. Тот же, что у ворот тюрьмы.

[indent]Я нависаю над ним. Мои руки упираются в стену по бокам от его головы. Он в ловушке. Я чувствую запах его страха — кислый, едкий. И запах его одеколона. И запах его кожи. Я смотрю ему в глаза — и взрываюсь.

[indent]— КАКОГО, БЛЯДЬ, ХУЯ, НАЙЛ? Что тебе, сука, от меня надо? Что тебе не живётся свою жизнь? Зачем нужно лезть в мою? — мой голос гремит в переулке, отражается от стен. Я тяжело дышу. Грудь ходит ходуном. Я смотрю на него — и жду ответа. Жду хоть чего-то. Хоть одного слова, которое объяснит мне, почему он не может оставить меня в покое.