[indent]Иллюзия ада. Она была такой реальной, что я до сих пор чувствую запах серы на своей коже. Кристиан знал, что делает, когда напустил это на меня. Он просто хотел защититься, хотел причинить мне боль, но его страх и отчаяние превратились в оружие. И это оружие сработало. Я снова был там, на стене, прикованный цепями, которые врезались в запястья и лодыжки, сдирая кожу до кости. Я снова чувствовал, как клинок входит в мою плоть, медленно, с наслаждением, рассекая мышцы, касаясь костей. Я слышал голоса — те самые, которые преследуют меня каждый раз, когда я спускаюсь в преисподнюю. Они шептали, что я останусь там навсегда, что меня никогда не отпустят, что я буду гнить в этой яме, пока моя сущность не растворится в тьме. И я верил им. Я верил, потому что этот страх — мой самый старый, самый глубокий страх. Страх, что я никогда не выберусь. Страх, что я не заслуживаю спасения. Но иллюзия рассыпалась, как только Кристиан ушёл. Его гнев, его слёзы, его ненависть — они были сильнее, чем его магия. Он разорвал её, сам того не желая. И я остался стоять посреди пустой комнаты, один, с чувством, что меня только что вырвали из петли.

[indent]Я помню, как он ушёл. Как его шаги затихли в коридоре. Как дверь захлопнулась, оставляя меня в тишине. Он не подчинился, он не стал моим. Он посмотрел на меня с такой ненавистью, с такой болью, что я почувствовал, как что-то внутри меня дрогнуло. Но я не позволил этому чувству разрастись. Я задушил его в зародыше. Я радовался, что сейчас ничего не чувствую, потому что если бы во мне осталась хоть капля человечности, она бы разорвала меня на части. Она бы заставила меня бежать за ним, кричать, умолять. Но я не побежал. Я стоял и смотрел на закрытую дверь, слушая, как моя пустота заполняет пространство. Человечность забилась в угол, дрожала под гнётом адского пса, который теперь полностью контролировал меня. Она шептала: «Что ты наделал? Ты причинил ему ужасную боль. Он никогда тебя не простит». Но я не слушал. Я не хотел слушать. Потому что цель была достигнута. Он ушёл. Он в безопасности. От меня.

[indent]Затем вернулась суккуб. Та самая, Селест. Она скользнула в комнату, как тень, и я позволил ей остаться и я был жесток с ней. Я выплёскивал всю свою ярость, всю свою злость, весь свой страх на её тело. Я брал её грубо, без нежности, без предисловий. Я сжимал её запястья до синяков, входил в неё так глубоко и резко, что она вскрикивала, но я не останавливался. Я хотел чувствовать что-то, даже если это была боль. Я хотел, чтобы эта пустота внутри меня заполнилась хоть чем-то. И она не была против. Она только улыбалась, её глаза горели, она наслаждалась моей жестокостью. Когда я кончил, я оттолкнул её, попросил уйти. Она усмехнулась и исчезла, после чего я попросил уйти и всех остальных, кто оставался в моём доме. Я хотел тишины. Я хотел быть один. Я хотел ощутить эту пресловутую свободу, хоть какую-то лёгкость, ещё большую близость с адскими псом, но нихера не получалось. Мысли тяжёлые и грузные продолжали терзать моё сознание и перед глазами вспыхивал то ад, то Кристиан. То Кристиан в аду, прикован в той стене, а у меня в руках нож, то наоборот он смотрел, как меня рвут на части. Я всё думал и думал о его словах, они въелись в подкорку и я не понимал, почему это имеет на меня такое сильное влияние. Ведь я пуст, ведь сейчас я больше не человек, почему? Ответа не было, а ночью стало всё ещё хуже.

[indent]Мне приснился сон. Кристиан стоял на краю обрыва. Он смотрел на меня, и его глаза были полны слёз. Он не говорил ни слова, он просто стоял и смотрел. Я хотел подойти к нему, хотел обнять его, хотел сказать, что всё будет хорошо, но мои ноги не двигались. Я был прикован к месту, как в том аду. Я смотрел, как он делает шаг назад, как земля под его ногами начинает осыпаться, как он падает в пропасть. Я кричал, но мой голос не был слышен. Я просыпался в холодном поту, и в груди пульсировала боль, которую я не мог заглушить. И с этим нужно было заканчивать и был лишь один способ — занять себя так, чтобы просто не оставалось времени на весь этот бред. Я добился того, чего хотел, я свободен, он свободен от меня, конец.

[indent]Последующие дни превратились в сплошную рутину. Днём — съёмки, встречи, фотосессии. Я был идеальной моделью. Холодной, пустой, недосягаемой. Я делал свою работу, не чувствуя ничего, кроме лёгкого раздражения. Вечером я охотился за душами. Я забирал их снова и снова, и каждая смерть делала меня сильнее. Мне это нравилось. Мне нравилась эта рутина. Она успокаивала меня. Она не давала мне думать. И лишь ночами, когда тишина становилась слишком громкой, я вспоминал о Кристиане. Я открывал его страницы в социальных сетях, но там не было обновлений. Я звонил в агентство, но никто не знал, где он. Он исчез. Он просто испарился. И я был рад этому. Или думал, что рад.

[indent]Сегодня же утром со мной неожиданно связался Дьявол. Его голос был ледяным, как всегда. Он сказал, что когда я получу звонок, я должен сделать всё, что мне скажут. Беспрекословно. Без вопросов. Без колебаний. Мне было без разницы. Я давно перестал сопротивляться. Я просто выполнял приказы, стал машиной, какой меня хотел видеть хозяин преисподней. И звонок пришёл. Я снял трубку и услышал голос Андреса Карреры — отца Кристиана. Он был холодным, как и его сын, но в его голосе слышалась тревога, которую он не мог скрыть. Он сказал, что Кристиан пропал, что он уже несколько дней не отвечает на звонки, что он не вернулся домой. Он попросил меня найти его.

[indent]Я взбесился. Я сказал ему, что это не моя забота, что я не его личный сыщик, что у меня есть дела поважнее, но Дьявол дал чёткие указания. Я должен был подчиниться. Пришлось подчиниться, как бы тошно мне от этого не было. Всё только, наконец, закончилось, а снова лезу в это дерьмо. Дьявол будто бы специально издевается надо мной, будто бы специально испытывает моё терпение, проверяет мои границы. Но раз уж я стал послушным пёсиком, нужно продолжать оставаться им быть.

[indent]Я искал почти весь день. Я шёл по запаху, по следам, по расспросам. Я опрашивал наркоманов, сутенёров, бездомных — всех, кто мог что-то знать. Наконец один торчок сказал мне, что видел похожего парня в одном притоне на окраине города.

[indent]Я пришёл туда, и меня чуть не вырвало. Обшарпанное, полузаброшенное здание, которое когда-то было складом. Вонь мочи, грязного тела и дешёвого героина. Пол был покрыт слоем грязи, стены — плесенью. Повсюду валялись использованные шприцы, окурки, пустые бутылки. Наркоманы сидели в углах, их глаза были пустыми, их тела — сломанными. Я прошёл внутрь, и мои ноги привели меня в одну из комнат. На мерзком матрасе, в углу, в позе эмбриона лежал Кристиан.

[indent]Он был в одних джинсах, его футболка отсутствовала, ноги грязные. Я опустился на корточки рядом с ним, протянул руку и пощупал пульс. Жив. Слабый, но жив. Я почувствовал, как внутри меня поднимается адская злость. Злость, которую я не мог контролировать. Я ненавижу наркотики, я ненавижу эту историю. Я уже один раз вытаскивал его с того света, и вот он снова здесь, в этой дыре, на этом матрасе. Я хотел кричать, хотел разнести всё это место, но я сдержался. Я — я пустота, я не должен ничего этого испытывал. Я взял Кристиана за плечо, сжал так сильно, что мои пальцы, наверное, оставили синяки, и встряхнул его, на что он медленно открыл глаза. Его взгляд был мутным, непонимающим.

[indent]— Ну и какого спрашивается хрена? — сказал я, и мой голос звучал холодно, резко — Тебе самому от себя не тошно в этой дыре находиться? — я убрал руку, достал из кармана платок и демонстративно вытер руку, показывая ему, насколько он грязен, насколько тут мерзко.

[indent]— Поднимай свою угашенную задницу, мы уходим. Касаться к тебе ещё раз в таком виде вообще нет никакого желания — я демонстративно поморщился и впился взглядом в парня. Он выглядел так, будто прошло несколько лет. Глаза провалились, щёки впали, кожа приобрела сероватый оттенок. Он был тенью себя. И в этот момент я почувствовал, как что-то внутри меня дрогнуло. То самое, что я пытался убить. Человечность снова подняла голову. Я не дал ей вырваться наружу.

[indent]Воздух здесь настолько густой, что кажется, будто я вдыхаю не кислород, а жидкую грязь. Запах гниющих досок, застарелого пота, дешёвого героина и блевотины смешивается в одну вонючую симфонию, которая оседает на языке горьким, тошнотворным привкусом. Стены покрыты разводами плесени, пол липкий от чёрт знает чего, а в углах валяются использованные иглы, как грязные напоминания о том, что здесь люди медленно убивают себя. Я ненавижу такие места. Всегда ненавидел. Это — самое дно. Место, где человеческое достоинство умирает задолго до тела.

[indent]Я ненавижу наркоманов. Всех. Без исключения. Для меня они — самое дно человеческого существования. Они сами выбирают свой путь, сами отдают себя в руки смерти. Они — лёгкая добыча для демонов, самая простая мишень. Им даже не нужно предлагать сделки — они сами готовы продать душу за одну дозу. Они умирают раньше срока, и это облегчает нам работу. Но есть и те, кто не умирает. Те, кто живёт, медленно разлагаясь заживо. Я смотрел на них сотни раз, и каждый раз я чувствовал только презрение.

[indent]Я вспоминаю одного из них. Пару лет назад. Он сидел в похожем притоне, на таком же грязном матрасе. Я пришёл за ним — душа была помечена, сделка уже заключена, оставалось только забрать. Он не боялся. Не просил пощады. Он просто сидел и смотрел в одну точку, когда я вошёл. Его руки дрожали, но не от страха, а от ломки. Он даже не пытался сопротивляться. Я спросил его: «Зачем ты пустил свою жизнь под откос?» Но он не ответил. Только открыл рот, пытаясь вымолвить хоть слово, но из него вырвался только хрип. Я не стал ждать. Обычно псы любят растягивать удовольствие, чувствовать, как страх жертвы пульсирует в венах, но там, с этим парнем, я не мог. Я не мог дышать этим воздухом. Не мог прикасаться к его грязному телу дольше, чем требовалось. Одним чётким движением я вырвал его сердце. Быстро. Чисто. Он упал, даже не вскрикнув. Я вышел, оставляя его тело там, где он сам выбрал умереть. Тогда я не чувствовал ничего, кроме облегчения. Теперь я стою в таком же месте, и это облегчение уходит.

[indent]Я смотрю на Кристиана. На то, во что он превратился. Кожа серая, почти прозрачная, под ней проступают лиловые вены. Глаза ввалились так глубоко, что кажется, будто они провалились внутрь черепа. Щёки впали, скулы заострились, губы потрескались до крови. Он выглядит как живой труп. Как мертвец, который забыл, что ему пора умереть. Я хочу отвести взгляд, но не могу. Мои ноги приросли к этому полу, и я смотрю на него, и внутри меня что-то разрывается. Не злость. Не ярость. Что-то другое. Тяжёлое, липкое, почти болезненное. Это похоже на удар под дых. На то, как если бы кто-то вонзил мне нож в грудь и медленно поворачивал его.

[indent]Значит, я сделал это с ним. Я знал, что он сорвётся. Я знал, что мои слова, мой холод, моя жестокость толкнут его обратно в эту яму. Я знал это, когда говорил ему те вещи, когда смотрел на его слёзы, когда чувствовал, как его боль просачивается сквозь мою пустоту. Я знал, что он не выдержит. Потому что он всегда был слишком слаб, чтобы справиться с такой болью. С такой любовью. С такой зависимостью. Я знал это. И я всё равно сделал это. Внутри меня, там, где человечность забилась в угол, шевелится что-то, что я не хочу признавать. Это вина. Она тяжелая, как свинец. Она давит на рёбра, на лёгкие, на горло. И я чувствую, как она поднимается, как разъедает ту пустоту, которую я так тщательно выстраивал.

[indent]Но больно. Чёрт возьми, как же больно видеть его таким. Не в том смысле, что я страдаю за себя. Я страдаю за него. За то, что он позволил себе дойти до этой точки. За то, что я позволил ему дойти до этой точки. Я должен был уйти гораздо раньше, я должен был оставить его в покое ещё в самом начале. Я должен был позволить ему забыть меня. Но нет. Я остался. Я причинил ему боль. И теперь я стою здесь, в этой вонючей дыре, и смотрю на то, во что он превратился. И внутри меня поднимается что-то, что я пытался убить. Оно не умирает. Оно царапается изнутри, раздирает лёгкие, застревает в горле. Я не знаю, как от него избавиться. Но я знаю, что должен.

[indent]Его ресницы дрожат. Он открывает глаза. Мутные, стеклянные, невидящие. Он смотрит на меня, и я не уверен, что он меня узнаёт. Он что-то говорит, но его голос — хриплый, надломленный, почти мёртвый. Я слышу его слова. Он говорит, что я ему мерещусь. Он говорит, что я должен проваливать. Он говорит, что не любит меня. И я чувствую, как внутри меня что-то взрывается. Не от боли. От раздражения. От злости. Он лжёт. Я знаю, что он лжёт. Потому что если бы он не любил меня, его бы здесь не было. Он бы не разрушал себя так, как разрушает сейчас. И эта ложь бесит меня больше, чем его состояние. Я сжимаю зубы, чувствуя, как желваки ходят. Мне хочется закричать на него. Хочется встряхнуть его так, чтобы он очнулся. Но я сдерживаюсь.

[indent]— Блять — выдыхаю я, и мой голос звучит холодно, резко — Вот это у тебя приход — я хочу схватить его и через портал отвести к его папаше. Закончить эту комедию, но я не могу. Я не могу заставить себя прикоснуться к нему полноценно. Это тело, это грязное, больное, почти мёртвое тело вызывает во мне такое отвращение, что меня тошнит. Я опускаюсь на корточки, смотрю в его стеклянные глаза. Они пустые. В них нет той искры, которая была раньше. Нет той жизни. Только туман. Только боль. Только наркотики. Я хватаю его за лицо с силой, заставляя смотреть на себя.

[indent]— Слушай сюда, и очень внимательно — говорю я, и мой голос становится жёстче — У меня нет ни времени, ни желания возиться с тобой. Но выхода у меня нет. Твой папаша запереживал и, видимо, всё так тебя любит. Та дам, бунт удался, поздравляю. Поднимайся, мы уходим — я встаю, чувствуя, как напряжение в плечах усиливается. Я делаю глубокий вдох, но воздух здесь такой отвратительный, что я почти задыхаюсь. Я снова смотрю на него, а он не двигается. Я хватаю его за плечи с силой, ставлю на ноги — Я сказал поднимайся! — крик холодный, грубый. Я смотрю на Кристиана с отвращением, но внутри меня что-то болезненно колет.

[indent]— Очнись, блять — мой голос звучит резко, тон повышается. Я ему не нянька, я блять никому не нянька — Твоё путешествие к смерти закончилось — я  резко хватаю его за запястья, вытягиваю руки, чтобы посмотреть на сгибы. Я вижу следы от шприцов. Красные, воспалённые, некоторые ещё свежие. Я смотрю на них, и внутри меня поднимается новая волна отвращения. Раньше он принимал только порошки и таблетки, возможно что-то курил, но это... это уже слишком. Героин коварен, героин быстр. Он заставляет на себя подсесть быстрее, чем ты поймёшь. Это мерзко. Это бесит меня до скрежета зубов. Я отпускаю его руки, отступаю на шаг.

[indent]— Ты выглядишь отвратительно — говорю я, и мой голос становится холодным — И от тебя воняет мочой, блевотиной и грязным телом. И ктстати, чтобы выйти из этого запоя, тебе придётся пройти все круги ада. Как бы не сломался —  я не даю ему выбора, я говорю, что ему придётся через это пройти и сам же не понимаю, для чего это говорю. Андрес наверняка сунет его в какую-нибудь мажорную клинику, где им будут давать травку, чтобы якобы постепенно выводить из этого состояния, но это бред. Кристиану нужна жёсткая рука и я будто бы уже всё для себя решил. Идиот.

[indent]— Ты думаешь, что твой брат гордился бы тобой? — проговариваю громко и чётко , чтобы каждое слово дошло до слуха накаченного Кристиана. Это снова удар ниже пояса, но может это заставит его проснуться — Он умер по случайности, а ты выбрал смерть. Ты выбрал наркотики. Ты выбрал разрушение. И ты продолжаешь выбирать их. Мне даже интересно, что бы он сказал тебе — я знаю, что мои слова бьют по его самым слабым местам. Но я не останавливаюсь. Я сжимаю кулаки, чувствуя, как мои ногти впиваются в ладони. Я чувствую, как внутри меня что-то рвётся наружу. Человечность бьётся о рёбра, как пойманная птица. Она кричит о том, что я не должен так поступать. Что я должен обнять его. Что я должен сказать, что я дерьмо и поступил хреново. Но я не могу. Я не могу быть тем, кем он хочет меня видеть.

[indent]Я не нянька. Я — адский пёс. Моя работа — забирать души, а не вытаскивать их из грязи. Мои когти созданы для того, чтобы рвать плоть, а не для того, чтобы поднимать упавших. Я не должен быть здесь, в этой вонючей дыре, тратить своё время на того, кто сам выбрал свой путь. Но я здесь. И это бесит меня до скрежета зубов. Внутри меня закипает глухое раздражение, когда я думаю о том, как легко меня втянули в эту историю. Я чувствую себя марионеткой, которой дёргают за ниточки, и эти ниточки ведут прямиком к Дьяволу. Почему он вообще вмешивается в дела людей? Что за сделка у него с Андресом? Что он получает взамен, что тратит на это своё время и моё время? Я прокручиваю в голове все возможные варианты, но ответа нет. Только ощущение, что я снова попал в ловушку. Внутри меня закипает злость, горячая и едкая, которая смешивается с усталостью и тем странным, почти забытым чувством, которое я не могу назвать. Это не моя война. Это не моя проблема. Но я здесь. Я стою в этом грязном притоне и смотрю на Кристиана. И чем дольше я смотрю, тем больше понимаю, что уже не могу просто развернуться и уйти.

[indent]И в этом хаосе мыслей я пытаюсь понять, чем он меня так зацепил. Что в нём такого, что заставляет меня стоять здесь, вдыхать эту вонь и чувствовать, как что-то внутри меня сжимается? Он ноет. Он жалуется на жизнь, на отца, на несправедливость. Он вечно пытается убежать от реальности, спрятаться в наркотическом тумане, где не нужно думать, не нужно чувствовать, не нужно бороться. Всё ему не так. Отец не любит, жизнь несправедлива, любовь не взаимна. Заезженная пластинка, которая повторяет одно и то же. Я должен был ненавидеть эту слабость. Я должен был презирать его за то, что он сдаётся так легко, что он позволяет себе тонуть в собственной боли, не пытаясь выплыть. Но я не могу. Потому что я вижу его сломанность, и она имеет значение. Это не просто слабость — это рана, которая не заживает. Это следы того, как его ломали, как его били, как его оставляли одного в самые тёмные моменты. И я знаю эту боль. Я знаю, как она выглядит, потому что я ношу её в себе. Мы оба сломаны. Мы оба пытаемся выжить в этом мире, который нас не принимает. И, возможно, именно поэтому мы тянемся друг к другу — чтобы залечить эти раны, чтобы хотя бы на мгновение почувствовать, что мы не одни. Это не рационально. Это не логично. Это просто есть. И я не могу это отрицать.

[indent]Я смотрю на него, и я вижу его красоту. Не внешнюю, не ту, что бросается в глаза. Я вижу её, когда смотрю на его искусанные губы, на его дрожащие руки, на его глаза, которые так и не научились прятать боль. Эта красота скрыта за его сломанностью. Это как произведение искусства, созданное из трещин и осколков. В каждом его движении, в каждом вздохе, в каждой слезе есть что-то, что заставляет меня чувствовать. Я ненавижу это признавать, но это правда. Он прекрасен в своей уязвимости, в своей боли, в своей способности чувствовать так глубоко, что это разрушает его. Я хочу видеть его улыбку, а не это полумёртвое истеричное существо, которое смотрит на меня с такой болью, что у меня сердце разрывается. Хочу видеть блеск в его глазах, а не эту стеклянную пустоту. Хочу слышать его смех, а не его всхлипы. И это желание — оно пронзает меня насквозь, оставляя после себя что-то острое и болезненное, что я не могу заглушить.

[indent]Кристиан снова начинает истерить. Его голос становится громче, пронзительнее, он кричит, что я ему не нужен. Я чувствую, как моё раздражение поднимается до предела, как оно пульсирует в висках, смешиваясь с той острой болью, которую я пытаюсь игнорировать. Я закатываю глаза, чувствуя, как внутри меня всё переворачивается. Моё терпение на исходе. Я уже объяснил ему, зачем я здесь, но он, кажется, слишком занят своим спектаклем.

[indent]— Я уже сказал, почему пришёл — говорю я, и мой голос звучит раздражённо, резко — Сосредоточься хоть немного. Твой папочка тебя ищет, и мне велено тебя найти — но внутри меня что-то меняется. Я осознаю, что не могу просто привести его к Андресу. Не могу оставить его здесь, в этом состоянии. Это чувство грызёт меня изнутри, как голодный зверь, который не успокоится, пока не получит своё. Человечность, которую я так долго подавлял, оказалась сильнее, чем я думал. Она поднимается из глубин моего существа, заставляя меня чувствовать то, что я пытался забыть. Она заставляет меня смотреть на него и видеть не просто сломленного наркомана, а человека, который борется с тем, что не в силах победить.

[indent]Он кричит, что не любит меня. Снова и снова, как заклинание, как попытка убедить себя в том, чего нет. Раздражение вспыхивает стремительно, хотя, я и до этого был раздражён, сейчас просто по другому поводу.

[indent]— Не любишь, не любишь — говорю я снисходительно, почти отстранённо, хотя внутри всё бурлит — Я понял. Только если это так упорно говорить вслух, правдой это не станет — меня бесит его упрямство. Бесит то, что он пытается вычеркнуть меня из своего сердца, как будто это возможно. Но я понимаю, что сам этого хотел. Я сам пытался держаться подальше. И у меня это получалось. До этого момента. До того, как я увидел его здесь, в этом аду. И сейчас, глядя на его заплаканное лицо, на его дрожащие плечи, я чувствую, как внутри меня разрывается что-то, что я пытался убить. И это чувство — оно не уходит. Оно становится только сильнее, заполняя каждую клетку моего тела.

[indent]Крис вновь кричит — теперь о брате. О Лукасе. Он говорит, что виноват в его смерти. Я чувствую, как внутри меня что-то взрывается и я не выдерживаю. Я хватаю его за плечи, с силой встряхиваю, пытаясь достучаться до него, вытащить его из этого болота вины, в котором он утопает.

[indent]— Хватит уже истерить! — почти кричу я, слыша, как голос срывается — То, что произошло с твоим братом, просто несчастный случай. Стечение обстоятельств. Он мог быть в машине один, или с отцом, или с подружкой. Ты не виноват в этой аварии. Даже не ты был за рулём! — я почти кричу. Это моя защитная реакция. Меня бесит, что он не понимает такой простой вещи. Он топи́т себя в вине, и я не могу это терпеть. Я не привык быть мягким. Я привык быть прямым и жёстким. Но сейчас я чувствую, как эта жёсткость начинает трескаться, как внутри меня поднимается что-то, что я не могу контролировать.

[indent]— Тебе не наркотики нужны, а психотерапевт! — продолжаю я, и мой голос становится чуть тише, хотя я всё ещё сжимаю его плечи — Да, произошло ужасное. Но Лукас точно не хотел бы, чтобы ты губил свою жизнь — я ослабляю хватку на его плечах, но не отпускаю. Я чувствую, как его тело дрожит под моими пальцами. Чувствую, как его дыхание становится прерывистым. Я знаю, что мои слова ранят его. Но я должен сказать их. Я должен попытаться пробить эту стену.

[indent]— Героин, Кристиан, героин! — говорю я с отвращением, которое смешивается с болью — Ты понимаешь, какая ломка тебя ждёт? Когда ты точно захочешь сдохнуть? — я тяжело вздыхаю и тут же жалею об этом — запах этого места въедается в мои лёгкие. Я чувствую, как он оседает на языке, вызывая тошноту. Но я не отступаю. Я кладу руки на щёки Криса, заставляя его посмотреть мне в глаза. Я смотрю в них и вижу ту самую стеклянную пустоту, которую так ненавижу.

[indent]— Я вытащу тебя из этого дерьма — голос становится твёрже, хотя внутри меня всё трясётся — Но это в последний раз. Захочешь снова передознуться — флаг тебе в руки. Мне надоело тратить время на того, кто не ценит свою жизнь — я не отвожу взгляда, и я чувствую, как внутри меня поднимается волна боли. Она тонкая, острая, почти невыносимая. Она пронзает меня насквозь, напоминая, что я всё ещё способен чувствовать. Что я ещё не потерял себя окончательно. Я убираю руки от его лица и делаю шаг назад.

[indent]— Ты слышал меня? — говорю я тише, хотя внутри меня всё ещё бушует буря — Я вытащу тебя. Но это в последний раз — Кристиан полный идиот если подумает, что у него есть хоть какой-то выбор. Я ставлю его перед фактом, и сам этого факта ужасаюсь. Я уже решил, что заберу его с собой, что приведу в порядок, что помогу пережить несколько адовых дней и ломку. И это означает лишь одно — я сдался. Снова сдался человечности. Снова ступил на дорожку, которая ведёт к логическому завершению тридцатой жизни.

[indent]Я стою и смотрю на это. На то, как он расстёгивает мой ремень дрожащими, непослушными пальцами. На то, как его искусанные губы шепчут эти мерзкие, унизительные слова — он готов отсосать за деньги, он готов на всё, лишь бы получить дозу. Мои внутренности скручивает в тугой узел. Это не возбуждение. Это даже не злость. Это что-то гораздо более тёмное и горькое — смесь отвращения, боли и такого глубокого сожаления, что оно прожигает грудную клетку до костей. Я смотрю на него, на этого сломленного, дрожащего, плачущего парня, который только что предлагал мне трахнуть его на грязном матрасе в вонючем притоне, и я не узнаю его. Нет, я узнаю. Именно это и разрывает меня на части. Я узнаю в нём ту самую хрупкость, которую пытался растоптать в себе. Я вижу, как низко может пасть человек, когда у него отнимают всё — любовь, надежду, веру в себя. И я знаю, что приложил к этому руку. Своими словами, своим холодом, своей жестокостью я загнал его в этот угол. Я не могу отвести взгляд от его движений — лихорадочных, дёрганых, пропитанных отчаянием. Вот он хватается за мою ширинку, пытается справиться с пуговицей, но пальцы не слушаются. Меня передёргивает. Не от его прикосновений — от осознания. Он ведь не хочет этого. Он ненавидит себя за каждое слово, за каждое движение. Но ломка сильнее его. Ломка сильнее гордости, сильнее самоуважения, сильнее любви. И наблюдать за этим — всё равно что смотреть, как человек тонет, захлёбывается в собственном бессилии, а ты стоишь на берегу и не можешь протянуть руку.

[indent]Он стаскивает с себя джинсы. Я сцепляю зубы так сильно, что челюсть сводит судорогой. Он ударяет меня ладонями в грудь — слабо, жалко, по-детски. Я даже не шевелюсь. Его слова про адского пса, про то, что он хочет видеть монстра, — они бьют по мне сильнее, чем его кулаки когда-либо могли бы. Он не знает, о чём просит. Он понятия не имеет. Но в этот момент он падает на колени, впивается пальцами в мои бёдра, касается губами моей кожи вдоль резинки белья, и я чувствую, как внутри поднимается волна такого омерзения, что меня тошнит. Не к нему. К ситуации. К тому, во что я его превратил. К той грязи, в которой он сейчас стоит на коленях — в прямом и переносном смысле. Его шёпот: «Просто дай мне на новую дозу» — звучит как молитва. Извращённая, отчаянная молитва, обращённая к дьяволу, который не может дать ему то, что он просит. Я чувствую, как в горле встаёт ком размером с кулак. Я не могу на это смотреть. Я должен остановить это. Но мой голос будто примерзает к гортани. Всё, что я могу — это смотреть на его макушку, на его грязные спутанные волосы, на его дрожащие плечи, на то, как он вжимается лицом в моё тело, цепляясь за меня, как за последний спасательный круг.

[indent]Он поднимается. Стягивает с себя бельё. Оборачивается. И в этот момент я вижу его спину — худую, с проступающими позвонками, с бледной, почти прозрачной кожей, которая выглядит так, будто может порваться от одного прикосновения. Он опирается руками о стену, подставляется мне, и произносит слова, которые пробивают последнюю броню моего терпения. «Просто давай быстрее с этим покончим». Это конец. Тот самый момент, когда внутри что-то ломается. Я чувствую, как внутри меня адский пёс отступает. Не потому что проиграл. А потому что он смотрит на это и понимает — дальше некуда. Дальше только пропасть. И человечность, которую я душил днями, которую я топил в пустоте и безразличии, вырывается наружу с такой силой, что у меня перехватывает дыхание. Это не просто злость. Это гнев, смешанный с ужасом, с чувством вины, с невыносимой, режущей болью, которая раздирает меня изнутри. Я застёгиваю брюки. Резко. Грубо. Пуговица не поддаётся, пальцы дрожат, но я справляюсь. Я не хочу больше видеть его голым. Я не хочу, чтобы он стоял так передо мной — как жертва на заклании. Меня трясёт. Меня реально трясёт — первый раз за долгое время я чувствую, как моё тело реагирует на эмоции. Не на адскую сущность. На человеческие эмоции. И это выбивает почву из-под ног.

[indent]— Хватит — Мой голос дрожит. Я сам слышу, как он срывается, как вибрирует в этом проклятом воздухе, пропитанном запахом плесени и героина. Я делаю шаг к нему, и ещё один. Мои ботинки ступают по грязному полу, но я не чувствую этого. Я вижу только его — сжавшегося, дрожащего, готового на всё — Хватит так унижаться. Хватит капризничать. Хватит драматизировать — с каждым словом мой голос становится громче, напряжённее, в нём звенят стальные ноты, которые я не могу контролировать. Я чувствую, как воздух в лёгких становится горячим, как сердце колотится где-то в глотке, как к горлу подступает то, что я так долго подавлял. Я хватаю его за плечо. Сильно. Пальцы впиваются в его влажную, холодную кожу. Я разворачиваю его к себе лицом, заставляю смотреть на меня. Его стеклянные глаза, его мокрые ресницы, его безумная, сломанная улыбка — всё это ударяет меня в грудь с такой силой, что я почти задыхаюсь.

[indent]— Тебе пора взять жизнь в свои руки и строить своё счастье, но нет, тебе бы только ныть и ныть о том, какой ты несчастный! — я кричу. Я не сдерживаюсь. Всё, что копилось во мне эти дни — страх, злость, бессилие, боль, — выплёскивается наружу, и я не могу это остановить. Мои слова как пощёчины. Я знаю, что они ранят его. Но я не могу иначе. Я не умею иначе. Я не умею быть мягким. Я умею только быть жёстким, и это единственное, что у меня есть — Ты уже просто заебал меня этим самобичеванием, сколько можно?! — мой голос срывается на крик, на хрип, и я чувствую, как внутри всё вибрирует от напряжения. Я не жду ответа. Он мне не нужен. Я просто выплёскиваю всё, что душило меня с того самого момента, как я переступил порог этого проклятого притона.

[indent]— Хочешь адского пса? Будет тебе, блять, адский пёс. Потом не ной — я хватаю его за предплечье. Мёртвой хваткой. Так, что на его коже точно останутся синяки. Но сейчас мне плевать. Я больше не могу это терпеть — Ты пройдёшь все круги ада, пройдёшь через такую блядскую ломку, это я тебе обещаю, хочешь ты того или нет — щёлкаю пальцами. Воздух вокруг нас разрывается, пространство стонет и ломается, открывая портал — чёрный, дымный, с фиолетовыми искрами, пахнущий серой и обречённостью. Я тащу Кристиана за собой, даже не оборачиваясь. Он спотыкается о свои спущенные джинсы, о собственные ноги, но я держу крепко. Плевать, что ему неудобно. Плевать, что он почти голый. Сейчас важно только одно — вытащить его отсюда.

[indent]Мы выходим в моей ванной комнате. Холодный свет. Белый кафель. Стерильная чистота, которая сейчас кажется почти издёвкой. Я швыряю его об стену душевой кабины — не со всей силы, но достаточно жёстко, чтобы он почувствовал. Заталкиваю его внутрь и захожу следом. Прямо в одежде. В ботинках. В чёртовой куртке, которая, наверное, стоит больше, чем всё это здание вместе взятое. Мне плевать. Я хватаю душевую лейку, дёргаю рычаг, и ледяная вода с шипением обрушивается на нас обоих. Я направляю струю прямо на него — на его грязное тело, на его спутанные волосы, на его лицо, по которому всё ещё текут слёзы.

[indent]— Ты, блять, выйдешь из этого дома только когда будешь чист как стёклышко — цежу я сквозь зубы, и мой голос звучит как рычание. Я вешаю лейку обратно, но вода продолжает хлестать — теперь сверху, заливая всё вокруг. Я хватаюсь за край его джинсов, которые всё ещё болтаются где-то в районе колен, и с силой дёргаю вниз. Ткань трещит. Швы расходятся. Мне всё равно. Я отбрасываю мокрую, грязную кучу ткани в угол. Потом хватаю шампунь. Первое, что попалось под руку. Открываю крышку и щедро, не жалея, выливаю прямо на его голову, на плечи, на грудь. Тягучая жидкость стекает по его коже, смешиваясь с водой и остатками грязи. Я снова хватаю лейку.

[indent]Свободной рукой я начинаю мыть его. Грубо. Размашисто. Я тру его плечи, его спину, его грудь — так, будто пытаюсь смыть с него не просто грязь, а всё то дерьмо, в которое он себя окунул. Мои пальцы скользят по его рёбрам, по выступающим костям, и я чувствую, какой он худой. Какой хрупкий. Какой измождённый. Внутри меня всё переворачивается — Можешь и дальше истерично вопить, мне плевать — бросаю я, но мой голос дрожит. Я сам слышу эту дрожь и ненавижу её. Ненавижу себя за то, что не могу сохранить спокойствие. За то, что внутри меня бушует этот ураган — жалость, гнев, боль, раскаяние, и я не знаю, куда их деть. Я продолжаю тереть его кожу. Пальцы уже покраснели от горячей воды, но я не останавливаюсь. Я смываю шампунь с его волос, провожу рукой по его затылку, и в этот момент мои пальцы слегка цепляются за спутанные пряди. Я чувствую, как он дрожит. От холода? От ломки? От страха? Не знаю. Но я вижу, как вода стекает по его лицу, смешиваясь с остатками слёз, и что-то внутри меня даёт трещину.

[indent]Перед глазами всё плывёт. Я продолжаю. Я мою его, как ребёнка. Как сломанную куклу, которую нужно привести в порядок, чтобы она снова стала похожа на человека. Я сжимаю зубы до боли, чувствуя, как желваки ходят под кожей. Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, как вытащить его из этой ямы. Я знаю только одно — я не могу его оставить. Я пытался. Я правда пытался. Но я не могу. Потому что я вижу его — настоящего. Под слоем грязи, под слоем боли, под слоем унижения. И этот настоящий Кристиан всё ещё там. Я знаю это. Я цепляюсь за это знание, как за единственный якорь в этом шторме. Я выключаю воду. Мы оба мокрые до нитки. С меня течёт ручьями, но мне всё равно. Я смотрю на него — дрожащего, голого, но чистого. И я чувствую, как внутри меня поднимается что-то, что я не могу назвать. Это не злость. Не раздражение. Что-то другое. Что-то, что пугает меня гораздо сильнее — Блять — выругиваюсь, стягиваю с тебя куртку и пытаюсь выжать волосы. Какое же пиздец.