[indent]Я помню этот поцелуй. Помню, как его ледяные, дрожащие пальцы обхватили моё лицо, как он впился в мои губы с отчаянием утопающего, который в последний раз хватает воздух перед тем, как уйти под воду. Я позволил ему. В тот момент я не мог иначе. Его губы были солёными от слёз, искусанными, потрескавшимися, но в этом поцелуе было столько боли, столько невысказанной любви, столько безумной, разрушительной надежды, что у меня перехватило дыхание. Я чувствовал, как внутри меня что-то дрогнуло — та самая человечность, которую я пытался похоронить, — и я ответил. Не грубо, не властно, как привык. Я ответил так, будто тоже нуждался в этом. Будто его губы были единственным, что удерживало меня от падения в ту самую бездну, из которой я его вытаскивал. Но я знал, что это неправильно. Он был не в себе. Он был разбит, уничтожен, и я не мог воспользоваться этим. Я не мог стать ещё одним его разрушением. Поэтому я остановил. Мягко, но твёрдо. Взял его за плечи, отстранил, укутал в полотенце, а потом принёс свою футболку и чистое бельё. Он почти не соображал, что происходит. Глаза были стеклянными, тело тряслось, но я не дал ему упасть. Я уложил его в свою постель, укрыл одеялом, сел рядом и не сомкнул глаз следующие три дня.

[indent]Эти три дня превратились в бесконечность. Запах. Этот запах въелся в каждую поверхность. Запах лекарств — горький, химический, пропитавший воздух так, что он оседал на языке. Запах пота — липкого, холодного, который пропитывал простыни за считанные часы. Запах блевотины — кислый, тошнотворный, который поднимался от тазика, стоящего у кровати. Даже когда я проветривал комнату, даже когда горничная меняла бельё, этот запах не уходил. Он оставался в моём носу, в моих волосах, в моей одежде. Я перестал его замечать только на второй день — просто смирился, как смиряются с неизбежностью. Это была ломка. Настоящая. Та самая, которую я ему обещал. И она была страшнее, чем я мог представить.

[indent]Его тело сражалось с самим собой. Его мышцы сводило судорогами, он выгибался на кровати дугой, и я прижимал его к себе, обхватывая руками, чувствуя, как каждая его кость дрожит под моими ладонями. Я держал его крепко, иногда так сильно, что на коже оставались следы, но это было единственное, что помогало. Он кричал на меня. Орал. Обзывал. Он проклинал меня, мой ад, мою сущность. Он требовал дозу, умолял, а через минуту снова переходил на крик, и его голос срывался до хрипа. Я терпел. Я стискивал зубы так, что челюсть немела, и продолжал держать. Один раз он попытался ударить меня. Слабо, почти невесомо, но я перехватил его запястье, и его кожа была такой горячей, такой сухой, что я испугался. Не за себя — за него. Я не отвечал на его гнев. Я просто продолжал быть рядом.

[indent]Когда его начинало рвать, я держал тазик. Он свешивался с кровати, его тело сотрясали спазмы, а я стоял на коленях рядом, одной рукой придерживая его за лоб, другой — этот чёртов тазик, который приходилось выносить и мыть каждые несколько часов. От запаха меня самого мутило, но я не отходил. Я видел, как его желудок выворачивается наизнанку, как он давится желчью, потому что в нём уже ничего не осталось, и я чувствовал, как внутри меня всё сжимается от бессилия. Я ничего не мог сделать. Только держать. Только ждать. И я ждал. Я помню, как вытирал его лицо влажным полотенцем, убирал волосы с мокрого лба, а он даже не открывал глаз — просто лежал, обессиленный, бледный, как смерть.

[indent]Мытьё превращалось в пытку для нас обоих. Он едва стоял на ногах, и мне приходилось буквально тащить его в ванную, придерживая под руки. Я раздевал его — не было ни страсти, ни желания, только холодная необходимость. Я сажал его на стул в душевой, включал воду, и он вздрагивал, когда первые капли касались его кожи. Я мыл его осторожно, но быстро, потому что он замерзал почти сразу. Его тело было покрыто мурашками, губы синели, и я кутал его в полотенце, как ребёнка, а потом нёс обратно в кровать. Иногда он что-то бормотал. Иногда просто молчал. И в этом молчании было больше боли, чем в любом крике.

[indent]Еда. Это была отдельная битва. Он не хотел есть. Он отворачивался, когда я подносил ложку, сжимал губы, мотал головой. Я настаивал. Сначала мягко — просил, объяснял, что ему нужны силы. Потом жёстче — я буквально впихивал в него бульон, придерживая за подбородок, чтобы он не отвернулся. Он давился, кашлял, но глотал. Я видел, как каждое движение его горла даётся ему с трудом, но я не отступал. Я не мог позволить ему умереть от истощения. Не после всего, что я уже сделал. Я помню вкус этого бульона на своих пальцах, когда он проливался мимо его рта, и помню, как я слизывал его машинально, даже не задумываясь, потому что всё моё внимание было приковано только к нему.

[indent]Приходили врачи. Я звонил им каждые двенадцать часов. Они ставили капельницы — прозрачные пакеты с растворами, которые медленно, капля за каплей, возвращали его тело к жизни. Я сидел рядом и смотрел, как жидкость течёт по трубке, как игла входит в его вену — ту самую, на которой ещё виднелись следы от его собственных шприцов. Эта картина вызывала во мне глухую, почти звериную злость. Я смотрел на эти следы, на эти маленькие красные точки, и думал о том, как близко он был к смерти. Как близко я сам подтолкнул его к этому краю. И от этих мыслей меня тошнило сильнее, чем от запаха блевотины.

[indent]На третий день ему стало немного легче. Он уже мог сидеть, мог пить воду сам, не проливая на простыни. Его глаза стали чуть более осмысленными, хотя в них всё ещё плескалась боль. Я не заговаривал с ним о том, что произошло. Не спрашивал, не давил. Я просто продолжал делать то, что делал. Приносил еду. Менял бельё. Сидел рядом, когда он спал, и смотрел на его лицо — всё ещё слишком бледное, слишком измождённое, но уже не такое мертвенное. Я ловил себя на мысли, что считаю его вдохи во сне. Каждый ровный подъём его грудной клетки был для меня доказательством того, что я ещё не проиграл.

[indent]На четвёртый день мне пришлось уехать. Съёмка, которую я откладывал трижды. Продюсеры уже рвали на части мой телефон, и я знал, что ещё одно опоздание вызовет вопросы. Я не мог допустить вопросов. Поэтому я закрыл дверь спальни на ключ — просто на всякий случай, потому что он всё ещё был слишком слаб, чтобы куда-то идти. По крайней мере, так я думал. Я вызвал такси, доехал до студии, и весь грим ушёл на то, чтобы замазать синяки под глазами. Я сидел в кресле, пока визажист колдовал над моим лицом, и чувствовал, как внутри нарастает странная, необъяснимая тревога. Она была иррациональной, беспочвенной, но я не мог от неё избавиться. Она скреблась где-то под рёбрами, как забытый зверь, который вдруг проснулся и начал требовать внимания.

[indent]Я достал телефон. Открыл приложение камер. Это было почти инстинктивно — я даже не думал, зачем это делаю. И в этот момент я увидел, как дверь моей квартиры открывается. Горничная. Она тут же открыла дверь спальни. Я совсем забыл про неё. Чёрт. Она вошла, и через несколько секунд я увидел, как он — Кристиан, мой пациент, мой должник, мой личный круг ада, — выходит из спальни и что-то ей говорит. Он стоял на ногах. Он был одет. И он явно собирался уйти.

[indent]— Блять — выдохнул я, и это слово прозвучало в тишине гримёрной как выстрел. Визажист замер, но я уже не обращал на него внимания. Я смотрел на экран, как Кристиан идёт к двери, как он тянется к ручке, и внутри меня взорвался гнев. Не холодный, не расчётливый — горячий, яростный, почти неуправляемый. Я вскочил с кресла, не думая о том, как это выглядит, вышел в коридор, щёлкнул пальцами и шагнул в портал, который разорвал воздух.

[indent]Я вышел в коридоре своей квартиры в тот самый момент, когда дверь открылась и Кристиан сделал шаг наружу.

[indent]— Куда-то собрался, sunshine? — мой голос прозвучал вкрадчиво, почти мягко, но я знал, что в нём звенела сталь. Я наклонил голову набок, рассматривая его так, как рассматривают провинившегося ребёнка, который только что чуть не выбежал под машину. Я шагнул вперёд, вынуждая его отступить обратно в квартиру. Медленно. Неумолимо. Я перевёл взгляд на горничную — Спасибо, Мария, но сегодня уборка не нужна. Я позвоню, когда вы сможете прийти. Дверь закройте с той стороны, будьте добры — я ждал. Ждал, пока её шаги затихнут в коридоре, пока щёлкнет замок, пока мы останемся вдвоём. А потом я снова повернулся к нему и сделал ещё один шаг, сокращая расстояние.

[indent]— Что, побежал за дозой? — в моём голосе было презрение. Густое, концентрированное, как яд. Я смотрел на него сверху вниз, чувствуя, как внутри закипает та самая злость, которую я душил все эти дни — Ты почти выбрался, Кристиан. Осталось совсем немного. И я не собираюсь терпеть то, что все мои усилия пройдут зря — Я сделал ещё один шаг — Я вот заебался твою блевотину вытирать, потому что ты не в состоянии даже это сделать в таз — я чувствовал, как гнев пульсирует в висках. Три дня без сна. Три дня запаха лекарств и пота. Три дня, пока я держал его, пока я кормил его, пока я мыл его дрожащее, ломкое тело. И теперь он стоял передо мной и собирался просто уйти. Просто перечеркнуть всё. Я впился в него взглядом, холодным и острым, как лезвие.

[indent]— Ну так, куда собрался? Кто тебя, блять, отпускал?

[indent]Я устал. Не физически — физическая усталость для адского пса ничто, моё тело способно выдержать нагрузки, которые человеку и не снились. Нет, я устал по-другому. Та усталость, что поселилась где-то глубоко внутри, в том самом месте, где моя человечность боролась с адской сущностью последние несколько дней, — она выматывала до предела. Каждая эмоция, каждая вспышка гнева, каждая секунда сострадания — всё это было чуждо моей природе. Адский пёс не создан для заботы. Он создан для охоты. Для смерти. Для пустоты. Но я продолжал. Я сидел у его кровати, менял тазики, держал его за плечи, когда его выворачивало наизнанку, и чувствовал, как внутри меня трещина становится всё шире. Я не знал, как найти баланс. Не знал, как совместить зверя, которым я был рождён, и ту неправильную, искалеченную душу, которая вопреки всему продолжала цепляться за этого сломанного мальчишку. И чем дальше, тем сложнее становилось удерживать равновесие.

[indent]Эти дни я не работал. Ни одной души. Ни одного портала в ад. Я игнорировал вызовы, которые приходили один за другим. Я чувствовал их — эти вибрации где-то на периферии сознания, эти холодные касания, которыми Дьявол напоминал о себе. Он пытался связаться со мной несколько раз. Сначала мягко — лёгкое давление в висках, предупреждение, которое я проигнорировал. Потом настойчивее — голос, который звучал прямо в голове, требовал ответа, требовал отчёта. Я отмахивался. Я блокировал его. Я сознательно отрезал себя от преисподней, зная, что каждое такое действие — это очередной гвоздь в крышку моего гроба. Вернее, в крышку моей тридцатой жизни. Наказание будет неизбежным. Меня снова прикуют к той стене. Снова будут резать, жечь, ломать. Я знал это. Я знал, что каждая минута моего неподчинения приближает тот момент, когда я снова окажусь в аду — не по работе, а как жертва. И самое странное — мне было плевать. Этот страх, который раньше парализовал меня, теперь казался чем-то далёким и незначительным. Ну, подумаешь, очередное наказание. Я и так провёл в аду больше времени, чем на земле. Я и так знаю вкус собственной крови и звук собственных костей, которые ломают снова и снова. Это стало рутиной. А вот Кристиан рутиной не был. Он был единственным, что имело значение.

[indent]Я сдался. Я признал это где-то глубоко внутри, когда в очередной раз вытирал его лицо влажным полотенцем, слушая его бессвязное бормотание. Я сдался своей человечности. Я позволил ей взять верх. И теперь я не знал, как из этого выпутываться. Не знал, как вернуть себя в то состояние пустоты, которое было моим щитом. Потому что отпустить его я не мог. Отпустить его в притон, отпустить его к наркотикам, отпустить его к смерти — это было выше моих сил. Я бесился от этой неспособности отказаться. Раньше у меня не было таких проблем. Я ни к кому не привязывался. Никого не жалел. Тем более наркоманов. Они всегда вызывали у меня лишь презрение. Но этот печальный мальчишка, с его заплаканными глазами и дрожащими губами, перевернул всё. Ради него я рисковал собственной шкурой, и самое отвратительное — я не мог это остановить.

[indent]Я старался об этом не думать. Решил, что последствия буду разгребать потом. Когда он встанет на ноги. Когда перестанет дрожать. Когда сможет дышать без боли. Тогда я разберусь и с Дьяволом, и с наказанием. А сейчас — только он. Только Кристиан.

[indent]И вот новый срыв. Я знал, что он будет. Знал, что самый сложный период — не первые дни, когда тело корчится в судорогах и выворачивается наизнанку. Нет. Самый сложный период — экватор. Ты уже можешь стоять на ногах. Ты уже можешь соображать. Ты уже почти человек. Но тебе всё ещё плохо, и эта тяга — она становится сильнее именно тогда, когда ты думаешь, что самое страшное позади. Это переломный момент. Ты либо борешься дальше, либо сдаёшься вновь. И Кристиан решил сдаться. Это бесило меня до невозможности. До скрежета зубов. До желания встряхнуть его так, чтобы клацнули зубы. Столько пройдено. Столько сил вложено. Столько бессонных ночей. И ради чего? Чтобы он снова побежал в свой притон? Чтобы снова вогнал иглу в вену? Так какого, спрашивается, хрена?

[indent]Он бил меня ладонями в грудь. Снова и снова. Его удары были слабыми, почти невесомыми, но в каждом из них была такая боль, такая отчаянная злость, что я чувствовал их сильнее, чем любой адский клинок. Я не шевелился. Я позволял ему выплёскивать эту агрессию, потому что знал — ему нужно. Но каждое его слово, каждая его слеза отдавались внутри меня эхом. Я почти научился не реагировать на его речи. За эти дни я слышал столько, что хватило бы на целую книгу. Я видел столько слёз, что мог бы наполнить ими озеро. Но сейчас почему-то было больнее. Его слова про то, что рядом со мной он гниёт, что я играюсь с ним, что я просто наблюдаю за его разрушением, — они задевали. Не так, как раньше. Не как удар по самолюбию. Как удар по чему-то более глубокому. По тому, что я сам ещё не до конца понимал.

[indent]И я сорвался.

[indent]— Мне определённо не нравится ползать на коленях у кровати и вытирать твою блевотину! — выкрикнул я, и мой голос прозвучал громче, чем я планировал — Но мне нравишься ты! Только не в этом состоянии, не в этом саморазрушении, которое я терпеть не могу! — я выдохнул. Нервно. Провёл рукой по волосам, чувствуя, какие они влажные от пота. В моих глазах загорелся недобрый огонёк — тот самый, который появлялся перед охотой. Только сейчас моя добыча стояла передо мной, дрожащая и заплаканная.

[indent]— Знаешь, ты реально заебал, как ребёнок, ей-богу. Я столько дерьма за эти дни от тебя выслушал, даже странно, что я не вырвал тебе хребет. Но с меня хватит — я схватил его за предплечье. Сильно. Так, что мои пальцы впились в его кожу. Он мог вырываться, мог кричать, мог бить меня свободной рукой — мне было плевать. Я тащил его обратно в комнату, не разжимая хватки, чувствуя, как его пульс бьётся под моими пальцами. Быстрый. Неровный. Как и всё в нём. Я открыл тумбочку свободной рукой. Достал наручники. Те самые, о существовании которых он, вероятно, даже не догадывался. Металл холодно блеснул в свете лампы. Я защёлкнул один браслет на его запястье, другой — на изголовье кровати. Быстро. Чётко. Без колебаний. Его сопротивление было бесполезным — с силой адского пса не мог тягаться ни один человек, а он сейчас был слабее котёнка.

[indent]Я выдохнул. По-звериному. Тяжело.

[indent]— Хочешь по-плохому — будет тебе по-плохому — я развернулся и вышел из комнаты. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре. На кухне я открыл шкаф, достал банку — стеклянную, с завинчивающейся крышкой. Вернулся обратно и бросил её на кровать, рядом с ним. Она глухо стукнулась о матрас.

[indent]— Вот. Если захочешь отлить. А захочешь срать — так придётся в штаны. Пусть тебе будет втройне стыдно, что мне придётся ещё и твою задницу вытирать. Может, это приведёт тебя в себя — гнев накрывал новой волной. Разрушающей. Оглушающей. Я задыхался от эмоций, которые клокотали внутри, требуя выхода. Но я заставил себя дышать глубже. Медленнее. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Я опустился на край кровати, чувствуя, как матрас прогибается под моим весом.

[indent]— Как ты не понимаешь, что всё это тебе, блять, во благо? — мой голос стал тише, но в нём всё ещё звенело напряжение — Хотя, ладно. Возможно, героин сожрал твои мозги гораздо сильнее, чем я предполагал — я провёл рукой по волосам. Затем опрокинул голову на руки, чувствуя, как адская усталость наваливается на плечи неподъёмным грузом. Я был вымотан. Высушен. Выжат до капли. Внутри меня шла война, и я не знал, кто победит — зверь или человек. Но пока что они оба проигрывали — Можешь орать сколько хочешь. Тут шумоизоляция — я поднял на него взгляд. Облизал пересохшие губы. Затем медленно, почти лениво, положил ладонь на его бедро. Чувствуя, как его мышцы напрягаются под моими пальцами. Я провёл рукой выше. Ещё выше.

[indent]— Может, мне пора напомнить тебе, что такое чувствовать себя живым?

[indent]Тишина. Она звенит в ушах, противная, липкая, как тот запах блевотины, который я, кажется, уже никогда не выветрю из своей спальни. Я сижу на краю кровати, и слова Кристиана крутятся в голове, зацикленные, как старая плёнка. «Я тебе не нравлюсь». Он выкрикнул это с такой болью, с такой яростью, будто каждое слово было осколком стекла, которое он швырял мне в лицо. И самое поганое — я не мог его винить. Я сам дал ему повод. Я сам вложил в его голову все эти мысли, когда стоял перед ним в своём пентхаусе, холодный, пустой, пропитанный адом, и требовал, чтобы он встал на колени. Я сам посеял эти семена, а теперь пожинаю плоды. Но легче от этого не становится.

[indent]Потому что я признался. Я, адский пёс, существо, чья душа была выкована в пламени преисподней, существо, которое прожило тридцать жизней и ни разу не испытывало ничего похожего на... на это. Я сказал ему, что он мне нравится. Эти слова должны были обжечь мой язык, как святая вода, испепелить его до корня. Но они вырвались сами, против моей воли, против моей природы, против всего, чем я являюсь. И что я получил в ответ? «Я тебе не верю». Он не поверил. Он отшвырнул моё признание, как что-то грязное, как очередную ложь, как манипуляцию. И это задело. Не просто задело — это вонзилось в меня глубже, чем любой адский клинок, глубже, чем когти моих собратьев, глубже, чем всё, что я когда-либо чувствовал.

[indent]Я сам выстроил эту стену. Сам отталкивал его снова и снова. Сам превратил каждую нашу встречу в поле боя, где единственным оружием была жестокость. Но я объяснял ему. Я столько раз объяснял, что я не человек. Что у меня нет в природе этих эмоций — нежности, привязанности, любви. Я не создан для этого. Моя сущность лишена способности чувствовать так, как чувствуют люди. И когда я таскаюсь в ад, когда я забираю души, когда я погружаюсь в эту бездну с головой, моя человечность — та, что и так была неестественной мутацией, ошибкой тридцатой жизни, — забивается в самый дальний угол. Я предупреждал его. Просил не приходить. Настоятельно просил. А он всё равно явился, со своей болью, со своими слезами, со своей любовью, которую я не мог принять. И теперь он удивляется, что я был другим. Теперь он кричит, что я лгу.

[indent]— Да, я, блять, чувствую свою вину — мой голос прозвучал глухо, и я сам едва узнал его. В нём не было крика. В нём звенела сталь. Та самая, которая режет не хуже любого клинка. Я поднял голову и посмотрел на него. На его заплаканное лицо, на его дрожащие губы, на его руку, прикованную к изголовью — Но лишь из-за того, что не смог до тебя достучаться. Я говорил тебе. Я объяснял тебе, что чем больше я таскаюсь в ад, тем сильнее забивается в угол моя человечность. Я просил тебя не приходить некоторое время. Настоятельно, сука, просил. А потом ты удивляешься, почему я был другим. Я тебя предупреждал — каждое слово падало в пространство между нами, как ледяные камни. Я не оправдывался. Я просто констатировал факт. Я действительно предупреждал его. Я действительно просил дать мне время. Я знал, что охота выжигает из меня всё человеческое, и я не хотел, чтобы он видел меня таким. Но он пришёл. Он пришёл и увидел чудовище. А теперь винит меня за то, что я не был достаточно человеком. Но я не человек. Я никогда им не был. И то, что я сижу здесь, меняю ему тазики, терплю его истерики, кормлю его с ложки и вытираю его блевотину — это не доказательство моей человечности. Это доказательство того, что я окончательно спятил.

[indent]Я смотрел на него, на то, как он дрожит, на то, как его пальцы сжимаются в кулак, и думал о том, насколько бесполезны мои слова. Я мог бы повторить, что он мне нравится. Мог бы снова разорвать перед ним свою грудь и показать то, что там, внутри. Но зачем? Он не поверит. Он уже всё решил. В его глазах я — монстр, который хочет его использовать. И, возможно, он прав. Возможно, монстр — это всё, чем я когда-либо мог быть. Я пожалел о своём признании. Не потому, что оно было ложью, а потому, что правда оказалась бесполезной. Она ничего не изменила. Она только сделала меня ещё более уязвимым. А я ненавижу быть уязвимым.

[indent]А потом он начал. Его губы коснулись моей шеи. Его пальцы легли на мой пах. Его голос — дрожащий, хриплый, пропитанный отчаянием — зашептал мне на ухо всё те же слова, которые я уже слышал в притоне. «Я всё сделаю». «Отсосу тебе». «Покажи, как ты по мне скучал». И внутри меня что-то оборвалось. Я замер. Превратился в статую. Мои мышцы окаменели, дыхание остановилось. Я чувствовал его прикосновения — его губы на моей коже, его пальцы на ремне, — и меня тошнило. Не от него. От этой картины. От того, что она повторялась. Снова и снова. Я вытащил его из одного ада только для того, чтобы он устроил мне второй. Он не хотел меня. Он хотел свободу. Он хотел дозу. Он хотел что угодно, только не меня. И от этого осознания внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел.

[indent]Крис снова превратил всё в торг. Снова унизил себя до положения вещи. Снова предложил мне своё тело так, будто это просто товар. И я ненавидел его за это. Ненавидел так же сильно, как ненавидел себя за то, что был причиной. Я хотел другого. Я хотел напомнить ему, каково это — чувствовать себя живым. Хотел, чтобы он вспомнил ту ночь здесь, когда он стонал подо мной не ради сделки, а потому что хотел меня. Хотел, чтобы он снова стал тем Кристианом, который смотрел на меня с вызовом, а не с мольбой. Но тот Кристиан, кажется, умер где-то на грязном матрасе в притоне. И вместо него остался этот — сломанный, дрожащий, готовый на всё.

[indent]Его пальцы расстегнули пуговицу. Потянули молнию вниз. И это было последней каплей. Я перехватил его руку. Сжал запястье с такой силой, что мои костяшки побелели. Оттолкнул его от себя. Резко. Грубо. Поднялся на ноги, чувствуя, как адреналин пульсирует в висках. Отошёл на шаг, на два. Дрожащими пальцами застегнул брюки — каждое движение давалось с трудом, потому что внутри всё клокотало. Я дышал. Тяжело. Прерывисто. Как загнанный зверь, который только что избежал ловушки.

[indent]— Я же сказал ещё в самом начале. Ты уйдёшь отсюда только тогда, когда закончится ломка. И ты ещё не готов. Потом ещё спасибо скажешь — мой голос звучал грубо. Холодно. Я сглатывал кислую слюну, пытаясь подавить тошноту. Она подкатывала к горлу волнами — густая, липкая, отвратительная. Я смотрел на Криса и не мог отделаться от мысли, что это дно. Снова дно. Он снова пытался продать себя, как последняя обдолбанная шлюха, и от этого зрелища у меня скручивало внутренности.

[indent]— Тебе должно быть мерзко от самого себя сейчас. Но я сделаю вид, что этого не было. Что ты снова не пытался продать себя — Я не скрывал отвращения. Оно сочилось из каждого слова, из каждого вздоха — Да, я скучаю по тебе. Да, я хочу тебя. Но не так, блять. Не так. Неужели тебе нравится? Неужели ты собой доволен? — я смотрел на него и ждал. Ждал, что он скажет хоть что-то, что пробьёт эту стену, но я продолжил, уже тише, спокойнее, потому что крик больше не имел смысла.

[indent]— Я не прошу быть моим рабом и не прошу потом расплачиваться. Я просто помогаю тебе увидеть, во что ты превратился и какую жизнь ты упускаешь. Я ничего не попрошу взамен — Я говорил спокойно. Тихо. Слова давались на удивление легко, потому что это была правда. Я устал бороться с ним. Устал доказывать то, что он не хотел принимать — Я отпущу тебя, как только придёт время, и не появлюсь в твоей жизни больше, если ты сам этого не захочешь — я сделал паузу. Провёл языком по пересохшим губам. Чувствовал, как гнев постепенно отступает, оставляя после себя только глухую, ноющую усталость. Я действительно был готов отпустить его. Если это поможет ему выжить. Если это остановит его саморазрушение. Я не хотел держать его в клетке. Я просто хотел, чтобы он перестал умирать у меня на глазах.

[indent]— Идёт? Если согласишься, я даже буду отпускать тебя в туалет.