[indent]Я смотрел на него — прижатого к стене, дрожащего, с расширенными зрачками и сбитым дыханием, — и чувствовал, как внутри меня всё пульсирует в такт его сердцебиению. Моя рука всё ещё лежала на его члене, всё ещё чувствовала, как он пульсирует сквозь тонкую ткань белья, и я знал — знал с абсолютной, непоколебимой уверенностью, — что он на грани. Что ещё одно движение, ещё одно слово, ещё один выдох ему в губы — и он сорвётся. Воздух между нами был настолько плотным, что, казалось, его можно было резать ножом. Каждая секунда растягивалась в вечность, каждое биение его сердца отдавалось в моей ладони гулким эхом, и я смаковал этот момент, как смакуют самый дорогой коньяк, — медленно, с наслаждением, не желая, чтобы он заканчивался. Я видел, как он борется, как его разум пытается отключить то, что уже невозможно остановить, как его тело предаёт его снова и снова, и это было прекрасно. Это было искусство в чистом виде. Джейми Рейвенвуд, мой личный враг, мой бастард-брат, мой самый ненавистный человек на свете, стоял передо мной и кончал от одного моего прикосновения, и в этот момент он принадлежал мне больше, чем когда-либо принадлежал самому себе. И он сорвался. Я почувствовал это раньше, чем он сам успел осознать, — как его тело напряглось, как мышцы живота свело судорогой, как член запульсировал в моей ладони, выплёскивая горячую влагу в ткань белья. Его стон — громкий, отчаянный, с привкусом моего имени, сорвавшийся с губ помимо его воли, — ударил по мне сильнее любого физического прикосновения. Я смотрел на него — на его лицо, искажённое смесью экстаза и ужаса, на его губы, приоткрытые в беззвучном крике, на его глаза, полные стыда и чего-то ещё, чего он никогда не признает вслух, — и чувствовал, как внутри меня всё закручивается в тугой, горячий узел. Член ныл так, что становилось почти больно. Я хотел его. Хотел поцеловать эти губы, хотел слизать с них этот стон, хотел прижаться к нему всем телом и кончить вместе с ним, раствориться в этом моменте полностью, без остатка, забыв обо всех правилах игры, которую я сам же и придумал. Каждая мышца в моём теле требовала сократить эти несколько сантиметров между нами и впиться в его рот поцелуем — жёстким, властным, собственническим, — чтобы он знал, чтобы он навсегда запомнил, кому принадлежит этот стон, это наслаждение, этот стыд. Но я не мог. Не сейчас. Игра есть игра, и в этой игре я должен был оставаться на шаг впереди. Поэтому я просто стоял и смотрел, как он кончает от моего прикосновения, чувствуя себя богом и дьяволом одновременно. А потом он оттолкнул меня и сбежал. Дверь захлопнулась за ним с глухим стуком, и я остался один в тишине кабинета, пропитанного запахом пота, спермы и этого чёртового напряжения, которое никуда не делось даже после его ухода. Я постоял несколько секунд неподвижно, тяжело дыша, чувствуя, как член всё ещё упирается в брюки, требуя разрядки, требуя хоть какого-то выхода из этой адской пытки, которую я сам себе устроил. Ладонь, которой я только что сжимал его, всё ещё хранила тепло его тела, влагу его оргазма, память о том, как он пульсировал в моей руке, и я сжал её в кулак, будто пытаясь удержать это ощущение навсегда. Затем, не выдержав, быстрым шагом направился в туалет, запер дверь, спустил штаны и коснулся себя. Всего одно движение, один толчок в собственную ладонь — и меня накрыло. Я даже не успел толком ничего сделать — настолько всё было на пределе, настолько сильно я был возбуждён. Оргазм был быстрым, резким, почти болезненным, и я кончил с хриплым стоном, упёршись лбом в холодную плитку стены. Сперма забрызгала кафель, мои пальцы, низ живота, и я стоял так несколько минут, пытаясь отдышаться, пытаясь прийти в себя, пытаясь понять, как, чёрт возьми, я допустил, чтобы всё зашло настолько далеко. Я корил себя за эту слабость, за то, что он снова выбил меня из колеи, за то, что я не смог сдержаться, за то, что моё тело реагирует на него с такой силой, которую я не могу контролировать. Но одновременно с этим я чувствовал глубочайшее, почти животное удовлетворение. Потому что он кончил первым. Потому что он сбежал. Потому что победа снова была за мной.

[indent]Следующие дни прошли в бешеном темпе. Я погрузился в подготовку к открытию клуба с головой, работая по шестнадцать часов в сутки, встречаясь с подрядчиками, утверждая финальные детали меню, проверяя световое и звуковое оборудование, решая тысячу мелких вопросов, которые возникали из ниоткуда. Я контролировал каждую мелочь, каждый стул, каждую лампочку, каждую салфетку на столах — открытие должно было стать идеальным, безупречным, таким, какого этот город ещё не видел. Я делал всё, чтобы не думать о Джейми. Чтобы не прокручивать в голове тот момент в кабинете — его стон, его лицо, то, как он пульсировал в моей ладони, то, как его глаза расширились от ужаса и наслаждения одновременно. Я старательно избегал его в коридорах клуба, а когда мы всё же пересекались, ограничивался короткими, сухими фразами по делу. Никаких намёков, никаких провокаций, никаких «Бэмби». Только бизнес. Только работа. Только открытие, которое должно было стать лучшим в истории клана Кингсвудов. Я не позволял себе даже смотреть в его сторону дольше необходимого, потому что знал: один взгляд, одна случайная искра — и я снова потеряю контроль. А я не мог себе этого позволить. По крайней мере, до открытия.

[indent]И открытие прошло. Грёбаное открытие прошло идеально. Шеф-повар, которого я с таким трудом нашёл, превзошёл самого себя — ризотто таяло на языке, стейки были приготовлены с хирургической точностью, а десерты выглядели как произведения искусства. Бар работал на полную мощность, суккубы и инкубы сновали между столиками с той самой интуитивной грацией, которую я так ценил, а гости — сливки общества существ Сан-Франциско — пили, танцевали и веселились, как в старые добрые времена «Crown & Ash». Я стоял в вип-зоне, потягивая виски, и наблюдал за этим великолепием с чувством глубокого, искреннего удовлетворения. Я сделал это. Я доказал отцу, что могу. Что я лучший. Что наследство принадлежит мне по праву. И никто — ни один бастард, ни один конкурент — не отнимет у меня этот триумф.

[indent]А потом наступило воскресенье. Гей-вечеринка. Моя идея, которую отец утвердил без колебаний и которую я ждал с особым, почти садистским нетерпением. Я знал, что Джейми будет здесь — он был обязан, это была его работа, — и одна только мысль о том, как он будет ёжиться от происходящего вокруг, вызывала у меня улыбку. Клуб снова был полон. На сцене работал ведущий — транссексуал по имени Вивьен, которого я лично нашёл в одном из клубов Лос-Анджелеса и переманил в «Seven». Он был великолепен: высокий, пластичный, с голосом, который звучал как мёд и бархат, и с таким чувством юмора, что зал взрывался смехом каждые пять минут. Танцпол был забит — мужские пары, женские пары, транс-пары, компании, одиночки, все смешались в одном бесконечном потоке тел, музыки и света. Я сидел в вип-зоне, потягивал очередной бокал виски и чувствовал, как алкоголь приятно расслабляет мышцы и размывает границы дозволенного. Я был доволен. Абсолютно, безоговорочно доволен. И тут я заметил его.

[indent]Джейми стоял внизу, возле бара, и старательно делал вид, что изучает какие-то бумаги. Я усмехнулся в бокал. Бумаги, на гей-вечеринке, в час ночи. Конечно, братец. Конечно. Я допил виски одним глотком, поднялся с кресла и начал спускаться вниз. Алкоголь уже ударил в голову, делая движения более плавными, а мысли — более откровенными. Я подошёл к нему со спины и положил руку на плечо — тяжело, по-хозяйски.

[indent]— Ну вот видишь, Бэмби — произнёс я громко, перекрикивая музыку, и улыбнулся широко, лукаво, той самой улыбкой, которую оттачивал годами — Никто не умер от такой вечеринки. Да и ты неплохо держишься. Я горжусь тобой. Почти — я выдержал паузу, глядя на него с откровенным удовольствием, а затем наклонился к его уху — так близко, что мои губы почти касались его кожи.

[indent]— По крайней мере, ты ещё не кончил — прошептал я, и мой голос был полон того самого интимного, издевательского тепла, которое всегда заставляло его дрожать. Затем я выпрямился, взял с бара свободный бокал — кажется, чей-то чужой, но мне было плевать, — салютовал им и выпил одним глотком. Подмигнул ему и уже собирался отойти, но задержался на секунду, глядя ему прямо в глаза — Расслабься, братец. Это просто вечеринка. Никто тебя не съест. По крайней мере, без твоего согласия — я улыбнулся ещё шире и похлопал его по плечу, оставляя наедине с его мыслями и той самой внутренней борьбой, которая, я знал, разрывала его на части каждую секунду. Игра продолжалась. И следующий ход был за ним.

[indent]Мне нравилось здесь. Нравилась эта атмосфера — густая, пряная, пропитанная свободой, которой так не хватало за пределами этих стен. В «Seven» сегодня собрались те, кто устал притворяться, кто хотел просто быть собой, не оглядываясь на осуждающие взгляды и перешёптывания за спиной. Воздух был наполнен музыкой, смехом, звоном бокалов и тем особым, почти электрическим гулом, который возникает только тогда, когда люди по-настоящему счастливы. Я смотрел на танцпол, на сплетённые в танце тела, на мужчин, целующихся у барной стойки, на транс-пару, которая хохотала над очередной шуткой Вивьена, и чувствовал странное, почти забытое чувство принадлежности. Здесь не нужно было носить маски. Здесь не нужно было оправдываться. Здесь каждый мог быть собой — без страха, без стыда, без оглядки на клановые правила и драконьи предрассудки.

[indent]Я всегда был би. Сколько себя помню. Лет с четырнадцати, когда впервые засмотрелся на старшеклассника из футбольной команды, а через неделю — на его сестру, чирлидершу с огненными волосами. Это никогда не было для меня проблемой, не было поводом для стыда или мучительного самоедства, которое так свойственно некоторым. Мне нравились люди — красивые, страстные, живые, — и я никогда не делил их по гендерному признаку. Мне было плевать, что у них между ног, если они умели заводить меня так, как никто другой. Отец знал о моих предпочтениях и, к моему искреннему удивлению, никогда не осуждал. Роберт Кингсвуд вообще был человеком широких взглядов, когда дело не касалось его драгоценной репутации. Единственное, на что он иногда намекал в своих фирменных разговорах за закрытыми дверями кабинета, — это то, что однажды мне придётся остепениться. Продолжить род. Жениться на девушке из хорошей драконьей семьи и произвести на свет пару-тройку маленьких Кингсвудов, которые однажды унаследуют империю. Эти разговоры он заводил аккуратно, словно пробуя воду, — не давил, не ставил ультиматумов, но давал понять, что это неизбежно. Вот такие жёсткие условия мне не особо нравились — я терпеть не мог, когда мне ставят рамки, даже если это делал отец с его фирменным стальным взглядом, — но он пока не давил. Лишь изредка бросал многозначительные взгляды на клановых мероприятиях, когда какая-нибудь юная драконица из побочной ветви пыталась со мной флиртовать. Я эти разговоры игнорировал с королевской грацией. У меня ещё было время. Пока что я был молод, свободен и абсолютно, безоговорочно счастлив здесь, в этом клубе, который я построил своими руками.

[indent]Вечеринка удалась на славу. Я видел улыбки вокруг — настоящие, искренние, те, что не нужно натягивать на лицо усилием воли. Люди чувствовали себя свободно и спокойно, они не оглядывались, не шептались, не прятались по углам. Они танцевали так, как хотели, целовали тех, кого хотели, и были благодарны этому месту за то, что оно существует. Каждый раз, когда кто-то из гостей ловил мой взгляд и поднимал бокал в немом тосте, я чувствовал, как внутри разливается тепло. Я был горд собой. Это я сделал. Я придумал эту идею, я продавил её перед отцом, я воплотил её в жизнь от первой лампочки до последней салфетки на барной стойке. И теперь, глядя на результат, я чувствовал себя не просто управляющим клуба — я чувствовал себя королём, который подарил своим подданным кусочек настоящей свободы.

[indent]Именно поэтому Джейми раздражал меня сейчас больше всего. Его вечно нахмуренное лицо, его поджатые губы, его пальцы, нервно перебирающие какие-то дурацкие бумаги, которые здесь никому не были нужны. Он стоял у бара, как памятник самому себе, и делал вид, что ему противно. Что всё происходящее вокруг — какое-то оскорбление его драгоценной морали. Вся эта его ложь, всё это притворство, все эти никчёмные принципы, от которых тошно. Но я-то знал правду. Знал его грязный секрет. Знал, что он делал по возвращении домой после той ситуации в кабинете, когда думал, что никто за ним не наблюдает.

[indent]Камеры. Я установил их через пару дней после нашего первого разговора в «Seven» — несколько крошечных, практически незаметных устройств, которые транслировали картинку прямо на мой телефон. Это было несложно: прислуга знала, что двери в комнату бастарда для меня открыты в любое время, и не задавала лишних вопросов. Я сделал это из чистого прагматизма: мне нужен был компромат, нужно было оружие, которое я смогу использовать, когда придёт время. Я не ожидал, что первый же улов окажется настолько... откровенным. Я видел, как Джейми неистово дрочил у себя в комнате, лёжа на кровати, — раз за разом, кончая на себя, на простыни, на собственную руку. Его стоны, те самые, что я уже слышал в уборной, заполняли спальню, и я смотрел это видео, затаив дыхание, чувствуя, как возбуждение накатывает волнами. Я видел, как он поднёс испачканные пальцы к губам и слизал сперму, пробуя свой вкус, и в этот момент я сам чуть не кончил прямо в кресле, глядя на экран телефона. Это адски заводило — видеть, как он, такой правильный, такой гомофобный, такой зажатый в своих дурацких рамках, раз за разом нарушает собственные запреты, даже не подозревая, что за ним наблюдают. Но ещё больше заводил тот факт, что я знаю. Знаю, а он — нет. Этот козырь был слишком хорош, чтобы использовать его сразу. Я приберегал его на будущее, на тот момент, когда он понадобится мне больше всего. А пока — пока я просто наблюдал, как Джейми стоит у бара с этим своим притворным отвращением на лице, и меня выбешивало его лицемерие. Он кончает от моего касания, он дрочит на меня ночами, он пробует свой вкус и думает обо мне — и при этом смеет стоять здесь с таким видом, будто я его оскорбляю одним своим присутствием? Серьёзно? Это лицемерие было почти оскорбительным. Нет, не почти — оно было оскорбительным. И я собирался насладиться тем, как он снова будет оправдываться.

[indent]Я прекрасно знал, что он побежит за мной. Знал с того самого момента, как развернулся и сделал вид, что ухожу, оставляя его наедине с его мыслями. Я считал секунды в уме — пять, четыре, три, две — и когда его пальцы сомкнулись на моём запястье, я едва сдержал торжествующую улыбку. Обернулся и посмотрел на него — на его раскрасневшееся лицо, на его расширенные зрачки, на то, как тяжело он дышит, пытаясь скрыть волнение за маской раздражения. Он был открытой книгой. И я читал каждую страницу с наслаждением.

[indent]— Случайность? — я приподнял бровь, и мой голос прозвучал театрально-вопросительно, почти издевательски. Я не скрывал снисхождения во взгляде, не скрывал того, как сильно наслаждаюсь этой ситуацией. Затем наклонился ближе — так, чтобы он слышал меня даже сквозь грохот музыки, даже сквозь бушующий в его висках пульс, и продолжил тихо, вкрадчиво, разрезая его жалкие оправдания, как скальпелем — От какой именно случайности ты кончил, Бэмби? Давай разберём по пунктам, мне правда очень интересно. По твоим меркам случайность — это когда ты наблюдаешь за чужим минетом и не можешь оторвать взгляд, хотя мог бы просто закрыть дверь и уйти? Или, может, случайность то, что ты вдруг решил провести языком по моей шее — сам, добровольно, без какого-либо принуждения с моей стороны? Или то, что ты кончил от одного моего касания, даже без нормальной стимуляции? Пять секунд, Бэмби. Тебе хватило пяти секунд, чтобы залить спермой собственное бельё, пока я просто держал руку на твоём члене. Объясни мне, будь так добр, что из этого случайность. Я правда хочу понять твою логику — я усмехнулся, выдержал паузу, глядя ему прямо в глаза с тем самым выражением, которое говорило: «я знаю о тебе больше, чем ты сам». А затем залпом допил виски, чувствуя, как алкоголь приятно обжигает горло, и оставил пустой стакан на подносе у проходящей мимо официантки. Девушка благодарно улыбнулась и растворилась в толпе, а я снова перевёл взгляд на Джейми. В его голосе, когда он спрашивал про намёк, мне на секунду почудилась надежда. Глухая, спрятанная за семью замками, едва различимая, но всё же надежда. Надежда на что? На то, что я предложу ему то, чего он сам себе не может позволить? На то, что я сделаю первый шаг и сниму с него груз ответственности за собственные желания? Я приложил все усилия, чтобы не рассмеяться в голос. Нет, Бэмби, так просто ты не отделаешься.

[indent]— Я не намекаю, братец, я говорю как есть — произнёс я, и мой голос был полон той самой снисходительной мягкости, которую я обычно приберегал для особо непонятливых собеседников — Никто не подойдёт к тебе сзади и не трахнет тебя без спроса. Никто не вытащит твой член и не начнёт делать минет против твоей воли. Расслабься. Твоя драгоценная гетеросексуальность в полной безопасности. Слово скаута — я наслаждался моментом. Наслаждался каждой секундой этой маленькой пытки, которую я ему устраивал. А затем — резко, без предупреждения, одним быстрым движением — я ударил его по ягодице. Ладонь звонко шлёпнула по упругой ткани джинсов, звук разнёсся в пространстве между нами, и в ту же секунду я сжал пальцы, притягивая его к себе вплотную. Его тело впечаталось в моё, грудь к груди, бёдра к бёдрам, и я почувствовал жар его кожи даже сквозь одежду. Почувствовал, как его сердце колотится где-то на уровне моей груди.

[indent]— И твоя задница тоже в полной безопасности — прошептал я, наклонившись к его уху, и мой голос был низким, хриплым, пропитанным той самой интимной издёвкой, которая всегда действовала на него безотказно — Как и твой рот и член. Выдыхай. Хотя, если честно... — я отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом, и подмигнул с самой наглой, самой самоуверенной улыбкой, на которую был способен — Мне кажется, ты был бы совсем не против. Ни того, ни другого. И, кстати, задница у тебя что надо. Серьёзно. Я оценил по достоинству — резко убрал руку и сделал небольшой шаг назад, продолжая смотреть на него всё так же пристально, не моргая, не отводя взгляда. Воздух между нами снова искрился — как всегда, когда мы оказывались слишком близко. Я чувствовал это электричество кожей, чувствовал, как оно пробегает по позвоночнику, как отдаётся в кончиках пальцев. Игра продолжалась. И я снова был на шаг впереди. Как и всегда.

[indent]Терпение заканчивается. Это странное, почти осязаемое чувство — как натянутая до предела струна, которая вот-вот лопнет с оглушительным звоном. Я стою и слушаю его — слушаю весь этот поток жалких, беспомощных оправданий, — и чувствую, как внутри меня закипает что-то тёмное, горячее, древнее. Драконья кровь бурлит, требует выхода, требует действия, а не слов. Он снова всё отрицает. Снова пытается убедить меня — или себя? — что это была случайность, игра, импульс, что угодно, лишь бы не правда. И меня это выбешивает. Выбешивает до такой степени, что костяшки пальцев чешутся от желания что-нибудь разбить. Или кого-нибудь. Желательно — его. Но я слушаю. Я стою неподвижно, как скала, и слушаю эту чушь, позволяя ему выговориться. И где-то глубоко внутри, под слоями раздражения и злости, я понимаю, что ему просто нечего больше сказать. Он загнан в угол. Он не может признать правду, потому что это разрушит всю его картину мира, которую он так старательно выстраивал годами. И поэтому он лжёт. Лжёт самому себе, лжёт мне, лжёт тому огню, что продолжает полыхать в его глазах. И это одновременно и забавляет меня, и задевает сильнее, чем я готов признать.

[indent]Забавляет — потому что я знаю правду. Я видел его насквозь с того самого дня, когда он появился на пороге моего дома пять лет спустя, такой взрослый, такой уверенный, такой... голодный. Я видел, как он смотрел на меня, как его тело реагировало на каждое моё прикосновение, как он кончал от одного движения моей руки. Я смотрел записи с камер и знал, что он делает в одиночестве, знал, как он стонет моё имя, как пробует свой вкус и думает обо мне. И я знаю, что всё это не было игрой. Не было случайностью. Это было настоящим. Самым настоящим, что вообще происходило между нами за все эти годы. И именно это делает его ложь такой невыносимой.

[indent]А задевает — потому что он предпочитает отрицать. Предпочитает прятаться за своей дурацкой бронёй, за своими лицемерными принципами, за этой вечной, удушающей ложью, которая отравляет всё, к чему прикасается. Он предпочитает ненавидеть меня, хотя каждое его действие, каждый его взгляд, каждый его чёртов стон кричит об обратном. И от этого во мне поднимается такая злость, какой я не испытывал уже давно. Не холодная, расчётливая злость, которую я привык использовать как оружие, а горячая, обжигающая, почти неконтролируемая. Дракон внутри меня рычит, извергает пламя, требует разорвать эту ложь на куски голыми руками. Но я сдерживаюсь. Сдерживаюсь из последних сил, потому что знаю: если я сейчас сорвусь, игра закончится. А я не хочу, чтобы она заканчивалась. Не так. Не на такой ноте. Не с этим привкусом недосказанности на губах. Я хочу, чтобы он сам признал. Сам сделал шаг. Сам переступил через свою драгоценную броню и наконец сказал вслух то, что его тело кричит уже столько времени.

[indent]Удар приходит неожиданно.

[indent]Я вижу, как он замахивается — в его глазах вспыхивает та самая древняя, первобытная ненависть, которую я помню с детства, та самая, что горела в них, когда он бросался на меня в гостиной пять лет назад, — и в следующую секунду его кулак впечатывается в мою скулу. Хруст. Настоящий, отчётливый хруст кости раздаётся где-то внутри моего черепа, и я чувствую, как что-то тёплое стекает из уголка губ. Кровь. Моя кровь. Он разбил мне губу. Второй раз за всё время. Сначала в гостиной, теперь здесь — на глазах у всего клуба. Я замираю на секунду — не от боли, нет, боль для меня никогда не была проблемой, я слишком хорошо её знаю, — а от неожиданности. Он сделал это. Первым. Вышел из себя, потерял контроль, сорвался. Я думал, что это сделаю я. Думал, что моё терпение лопнет раньше, что я не выдержу этого потока лжи и ударю его сам. Но нет — он опередил меня. И от этой мысли губы сами собой растягиваются в улыбке. Сначала едва заметной, а затем — широкой, почти безумной. Я начинаю смеяться. Громко, искренне, запрокидывая голову, чувствуя, как кровь стекает по подбородку и капает на дорогую рубашку. Мне плевать. Плевать на всех, кто смотрит. Плевать на музыку, которая на секунду становится тише, пока люди вокруг оборачиваются на нас. Плевать на всё. Это было великолепно. Это было именно то, чего я ждал — доказательство того, что он всё ещё живой, всё ещё чувствует, всё ещё способен на настоящие эмоции, а не только на это бесконечное, удушающее притворство.

[indent]Я выпрямляюсь, вытираю губу тыльной стороной ладони, оставляя на коже длинный алый след, и смотрю на Джейми. Скула гудит, пульсирует болью, которая странным образом отдаётся где-то внизу живота — приятная, горячая, будоражащая. Я возбуждён. Чёрт возьми, я адски возбуждён этим актом вандализма, этим ударом, этим доказательством того, что он всё ещё способен на настоящие эмоции. Но прежнего удовольствия нет. Того острого, почти садистского кайфа, который я испытывал раньше, наблюдая за его мучениями, смакуя каждую секунду его стыда. Сейчас всё иначе. Сейчас мне просто хочется, чтобы он перестал. Перестал врать. Перестал отрицать. Перестал убегать от того, что между нами происходит.

[indent]Я подхожу к нему быстро — слишком быстро, чтобы он успел отреагировать, — и хватаю за грудки. Мои пальцы сжимаются на ткани его пиджака и я впечатываю его в барную стойку. Его спина ударяется о полированное дерево с глухим стуком, и где-то поблизости звякают бокалы. Наши лица оказываются так близко, что между нашими носами не остаётся и сантиметра. Я чувствую его дыхание — горячее, рваное, пропитанное гневом и страхом, — и смотрю ему прямо в глаза. В моих зрачках плещется драконий огонь, настоящий, обжигающий, и я знаю, что он видит его. Знаю, что он чувствует этот жар каждой клеточкой своего тела.

[indent]— Слушай сюда, мелкий ты паршивец — выплёвываю я слова, и мой голос — низкий, хриплый, полный ярости, которую я больше не пытаюсь скрыть — Все эти вшивые, блядские попытки оправдаться не имеют ровно никакого успеха. Ты уже вырыл себе могилу и теперь очень активно закапываешь себя. Ты сраный лицемер, вот ты кто. Никчёмный бастардишка, который никак не может принять факт того, что возбуждается от мужчин, а в частности — от меня. От меня, Джейми! Ты слышишь? От меня! Все твои границы — ложь. Все твои слова — двойная ложь. Ты можешь повторять себе сколько угодно, что тебя это не интересует, что тебе это противно, что ты нормальный, — но твоё тело говорит громче. Твои стоны говорят громче. Твой член говорит громче, мать твою! А я не могу терпеть подобного. Не могу и не хочу. И раз так — раз ты не можешь признать это сам, — то я тебе докажу — я не даю ему времени ответить. Не даю времени опомниться. Моя свободная рука взлетает вверх, пальцы зарываются в его волосы на затылке, сжимаются крепко, властно, и я резко притягиваю его к себе. Наши губы встречаются. Это не поцелуй в привычном смысле слова — в нём нет нежности, нет мягкости, нет вопроса. Есть только утверждение. Только настойчивое, грубое, почти агрессивное прикосновение, которое говорит больше, чем тысяча слов. Его губы сухие, горячие, плотно сжатые от удивления, и я чувствую вкус собственной крови на них — металлический, солёный, смешанный с виски и чем-то ещё, чем-то, что принадлежит только ему. Весь мир вокруг нас останавливается. Музыка затихает, голоса растворяются, свет меркнет. Есть только он. Только его дыхание на моей коже. Только его тело, прижатое к моему. Только этот момент — абсолютный, бесконечный, необратимый. Моё сердце колотится где-то в горле, член снова каменеет в брюках, требуя большего, и я чувствую, как желание затапливает меня с головой, как горячая волна прокатывается по позвоночнику, как электрические разряды прошивают каждую клеточку тела. Я хочу, чтобы он приоткрыл рот. Хочу углубить этот поцелуй, превратить его в нечто большее, в нечто, от чего он уже не сможет отмахнуться, не сможет списать на случайность или игру. Хочу, чтобы он перестал сопротивляться хотя бы на секунду — хотя бы на одну чёртову секунду, — чтобы признал, что хочет этого так же сильно, как я. Мои пальцы на его затылке сжимаются сильнее, требуя, приказывая, умоляя. Но я не углубляю поцелуй. Пока что нет. Пока что я просто держу его губы прижатыми к своим и жду. Жду, когда он сделает следующий шаг. Или когда я всё-таки потеряю контроль окончательно и возьму то, что уже давно принадлежит мне по праву. Или когда он снова меня ударил. И почему-то, я делаю ставку именно на последнее, но в любом из всех этих вариантов я окажусь прав.