[indent]Он ответил. Я ожидал чего угодно — нового удара, попытки вырваться, очередной волны лжи, — но только не этого. Его губы, которые секунду назад были плотно сжаты в гримасе отвращения, вдруг приоткрылись, и он поцеловал меня в ответ. Не просто позволил, не просто стерпел, а именно ответил — жадно, глубоко, проталкивая язык в мой рот с той отчаянной, почти звериной страстью, которую я даже не подозревал в нём. Наши языки столкнулись, сплелись в этом диком, запретном танце, и на одно бесконечное мгновение мир перестал существовать. Я ставил совсем на другое — на сопротивление, на борьбу, на очередную попытку доказать ему, что он лжёт. Но он смог меня удивить. Смог перевернуть всё с ног на голову за какую-то долю секунды. И этот поцелуй был безумно сладким, безумно горячим, безумно... правильным. Так, будто все эти годы мы шли именно к этому моменту, а всё остальное было лишь прелюдией. Я почувствовал, как его пальцы сжались на моём пиджаке — не для того, чтобы оттолкнуть, а для того, чтобы удержать, притянуть ближе. И на это самое «ближе» моё тело откликнулось мгновенно, волной жара, прокатившейся по позвоночнику и осевшей где-то внизу живота. Член заныл с новой силой, и я уже был готов забыть обо всём — о клубе, о людях вокруг, о наших правилах игры, — и просто брать то, что он наконец-то согласился отдать.

[indent]А потом он оттолкнул меня. Резко, грубо, с той самой яростью, которая всегда была его второй натурой. И я понял. Понял прежде, чем он открыл рот, прежде, чем выкрикнул свои очередные проклятия. Он испугался. Испугался того, что сделал, того, что почувствовал, того, что позволил себе эту слабость. И этот испуг был настолько сильным, настолько первобытным, что единственным способом справиться с ним стала агрессия. Знакомая, проверенная, надёжная агрессия, которая всегда была его щитом. Я видел это в его глазах, в том, как они расширились от ужаса перед самим собой, и где-то глубоко внутри я чувствовал странную смесь триумфа и... разочарования? Да, наверное. Потому что на секунду, на одну чёртову секунду, я позволил себе поверить, что он сдался. Что он перестал бороться. Что он наконец-то признал правду. Но нет. Он снова выбрал ложь.

[indent]Его кулак впечатывается в мою челюсть, и я слышу хруст. На этот раз уже знакомый. Я сплёвываю кровь — прямо на пол, мне плевать, — и больше не собираюсь пропускать удары. Адреналин зашкаливает, драконья кровь пылает, и я отвечаю — мощно, точно, целясь в его скулу, в то самое место, куда он ударил меня несколько секунд назад. Он получает, снова бьёт, я снова отвечаю. В ушах стоит гул, в висках пульсирует кровь, и мир сужается до одной точки — до его лица, искажённого яростью, до его кулаков, летящих в меня, до моих кулаков, летящих в него. Я помню, как повалил его на пол — не сразу, он сопротивлялся, как загнанный зверь, — но я был сильнее, я был злее, я был голоднее. Я помню, как мои кулаки врезались в его тело, в его лицо, в эту чёртову броню, которую он так старательно выстраивал годами. Я бил неистово, захлёбываясь эмоциями — возбуждения и ненависти, желания и гнева, всего сразу, — и каждое моё движение было пропитано этим безумным, неконтролируемым коктейлем.

[indent]Когда меня оттаскивали, я сопротивлялся. Трое охранников — кажется, Бен и ещё двое, — едва справлялись со мной, пока я продолжал кричать, глядя на него, лежащего на полу, окровавленного, но всё ещё живого, всё ещё дышащего, всё ещё моего: «Продолжай упиваться своей ложью, лицемер ебучий! Продолжай! Это единственное, что у тебя получается!». Только спустя пару минут до меня начало доходить, что в клубе тишина. Музыка замолчала, и вместо басов теперь слышны лишь испуганные шепотки гостей, которые сгрудились в стороне и наблюдали за происходящим с раскрытыми ртами. Вивьен застыл на сцене, держа микрофон в опущенной руке. Охранники всё ещё держали меня, и один из них — Бен — что-то говорил, но я не слышал. В ушах всё ещё гудела кровь. Я только тогда осознал уровень происходящего пиздеца. Во всей его полноте. Драка двух начальников клуба на глазах у гостей. Отец будет в ярости. Я резко вырвался из хватки, поправил пиджак — разорванный, окровавленный, безнадёжно испорченный, — и, сделав глубокий вдох, повернулся к гостям.

[indent]— Леди и джентльмены, приношу свои глубочайшие извинения за это... досадное недоразумение — произнёс я, и мой голос прозвучал на удивление ровно — Семейные разногласия, не более того. Музыку, пожалуйста, включите обратно. Бар работает за счёт заведения до конца ночи. Продолжайте веселиться — я не взглянул на Джейми. Ни разу. Просто развернулся и направился к своему кабинету, чувствуя, как каждый шаг отдаётся болью в рёбрах. В кабинете я первым делом подошёл к ноутбуку. Камеры. Чёртовы камеры, которые я сам же и установил. Отец не должен был увидеть поцелуй. Я уже не разбирал, кого защищаю — себя, его или нас обоих, — но пальцы сами порхали по клавиатуре, вырезая момент поцелуя из записи и оставляя только драку. Драку, которая выглядела как обычная потасовка двух братьев, а не как... то, чем она была на самом деле. Только когда файл был сохранён и перезаписан, я смог выдохнуть более или менее спокойно. А потом поднял взгляд на своё отражение в тёмном экране и едва не рассмеялся. Губа разбита, один глаз заплыл, скула сияла ярко-фиолетовым, на переносице красовалась глубокая ссадина. Красавчик, ничего не скажешь. Остаток ночи я провёл в кабинете, не выходя, прекрасно понимая, что отцу всё это не понравится.

[indent]Дом встретил меня тишиной. Я переступил порог особняка, когда за окнами уже брезжил рассвет, и дворецкий — старый Реми, служивший нашей семье ещё до моего рождения, — встретил меня с таким выражением лица, будто я только что сжёг фамильный особняк дотла.

[indent]— Мистер Кингсвуд — произнёс он, и его голос дрогнул при виде моего лица — Мистер Кингсвуд-старший и мистер Рейвенвуд ожидают вас в кабинете.

[indent]— Вот же блядь — выругался я себе под нос, проходя мимо. Я задержался на секунду у зеркала в прихожей и поморщился. Зрелище было ещё хуже, чем ночью: губа распухла так, что я едва мог нормально говорить, глаз превратился в узкую щёлку, окружённую россыпью фиолетовых и жёлтых синяков, скула пульсировала тупой болью. Да, драконы обладают регенерацией, но не настолько быстрой, чтобы скрыть последствия такой бойни. Впрочем, какая разница? Отец знает, и выхода всё равно нет. Нужно отвечать за свои поступки. Я толкнул дверь кабинета и вошёл. Бросил мимолётный взгляд на Джейми — тот тоже был прилично разукрашен, синяк под глазом, разбитая губа, ссадина на скуле, — и это слегка успокоило. Я даже хотел улыбнуться, но поймал суровый взгляд отца и тут же подавил этот порыв. Откашлялся и сел во второе кресло, готовясь слушать приговор.

[indent]Отец заговорил — медленно, тяжело, и каждое его слово падало как камень.

[indent]— Знаете, я был рад и был горд. Вы так хорошо запустили открытие, и ещё эта вечеринка... Я даже поверить не мог, что вы сами это сделали. А потом увидел то, что увидел, и понял, что даже не чувствую разочарования. Где-то в глубине души я знал, что подобное произойдёт — он замолчал, и эта тишина была хуже всего, что он мог сказать. Я сжал челюсти и отвёл взгляд, уставившись куда-то в угол кабинета. Слишком заигрался. Слишком увлёкся. Подставил себя под удар — молодец, Ренли, просто молодец.

[indent]— Вам что, по пятнадцать лет? — голос отца загремел, и у меня по спине побежали ледяные мурашки — Вроде бы нет. Так какого хрена? — он перевёл взгляд на Джейми, и в этом взгляде было столько холода, столько привычного, устоявшегося презрения, что у меня внутри что-то дрогнуло.

[indent]— Я так полагаю, это ты начал. Первый удар нанёс ты, впрочем, как и всегда. Ничего удивительного — мне стало мерзко. По-настоящему мерзко от этого пренебрежения в голосе отца, от этой несправедливости, которая была такой же привычной, как воздух в этом доме. И я не сдержался.

[indent]— Я не оставил ему выхода. Я спровоцировал — впервые за все годы я взял ответственность на себя. Впервые за все годы я защитил его перед отцом. Это было странно — так странно, что я сам не до конца понимал, зачем это делаю. Может быть, потому что я действительно перегнул палку? Может быть, потому что он ответил на поцелуй, и это что-то изменило? Я не знал. Но слова уже сорвались с губ, и отец пристально смотрел на меня, а я не отводил смелого взгляда. Я знал, что он не станет вымещать злость на мне. Он никогда не вымещал злость на мне. Роберт вздохнул — тяжело, устало — и покачал головой.

[indent]— Ладно, мне насрать, что у вас там произошло. Но пострадала репутация клуба. Поэтому вы не выйдете из этого кабинета, пока не решите свои мелкие проблемы. Я хочу, чтобы вы вышли из этого кабинета лучшими друзьями — он не сказал больше ни слова. Просто встал, обогнул стол и вышел. Щелчок замка в двери прозвучал как выстрел. Я остался сидеть в кресле, глядя перед собой, чувствуя, как в висках пульсирует усталость. Переносица болела, и я потёр её пальцами, пытаясь хоть как-то облегчить эту тупую, ноющую боль. Я устал. Я хотел спать. Я был раздражён, зол и абсолютно, катастрофически вымотан.

[indent]— Ну, доволен, истеричка хренова? — спросил я, не глядя на него — Тебе бы, блять, к психологу сходить, чтобы он помог тебе в самоидентификации, лицемер хуев. Серьёзно. Это уже не смешно — голос раздражённый, уставший — Ты сам засунул свой язык мне в рот, и сам же устроил хуй пойми что, так что скажи спасибо, что я подправил записи с камер — я не мог разговаривать по-другому. Не умел. У меня внутри было слишком много странных, смешанных чувств — злость, возбуждение, вина, усталость, разочарование, — и я понятия не имел, как их распутать. Может быть, после того, как посплю. Может быть, после того, как перестану чувствовать вкус его крови на губах. Может быть, никогда. Но пока — пока я просто сидел в этом чёртовом кабинете, запертый с ним наедине, и ждал, что будет дальше.

[indent]Костяшки пальцев ноют. Это тупая, пульсирующая боль, которая не проходит, сколько бы я ни старался её игнорировать. Каждый раз, когда я сжимаю руку — а я делаю это часто, потому что нервы всё ещё на пределе, — кожа на сбитых суставах натягивается, трескается, и сквозь запёкшуюся корку снова проступает кровь. Я смотрю на свои руки и вижу следы вчерашней драки, и это вызывает дискомфорт — не столько физический, сколько какой-то другой, более глубокий. Потому что каждый отголосок боли напоминает мне о нём. О его кулаках, которые врезались в моё лицо с такой яростью, будто он хотел меня убить. О его губах, которые секунду спустя отвечали на мой поцелуй с такой же яростью, но совершенно иного толка — с той самой, которая заставила мой член моментально затвердеть, превратившись в болезненный, ноющий стержень, упирающийся в ширинку. Я до сих пор помню, как его язык протолкнулся в мой рот — неумело, отчаянно, будто он сам не понимал, что творит, — и как от этого неумелого, почти подросткового движения по моему позвоночнику прокатилась такая волна возбуждения, что я едва не кончил прямо там, в брюки, не снимая их. О его теле, прижатом к моему, когда мы катались по полу, осыпая друг друга ударами и задыхаясь от смеси ненависти и возбуждения — такого дикого, такого животного, что я чувствовал, как его стояк трётся о моё бедро, а мой собственный член пульсирует в ответ, требуя, чтобы я забыл о драке и просто взял его, прямо здесь, на глазах у всего клуба. Я помню, как мои пальцы сжимались на его горле, и как в этот момент я чувствовал его пульс — быстрый, загнанный, — и как моё сердце билось в том же ритме. Я помню, как каждая капля крови из разбитой губы смешивалась с его дыханием, и как это было горячо — настолько горячо, что я до сих пор, сидя в этом чёртовом кабинете, чувствую остаточное напряжение в паху, стоит только закрыть глаза и прокрутить эти воспоминания снова.

[indent]Я понимаю, что зашёл слишком далеко. Эта мысль медленно, но верно пробивает себе дорогу сквозь пелену усталости и раздражения. Моя цель — уничтожить его, стереть с лица земли, доказать отцу, что я единственный достойный наследник, — каким-то образом отклонилась от курса. Я начал эту игру, чтобы сломать его, а в итоге сам оказался в ловушке собственных желаний. Теперь мне до ужаса, до скрежета зубов хочется признания собственной правоты. Не просто увидеть его униженным и растоптанным, а услышать, как он скажет это вслух — что он хочет меня, что он врёт самому себе, что все его принципы и границы гроша ломаного не стоят. Его ложь претила мне, вызывала почти физическое отвращение, как запах гнили. Он запрещал самому себе жить так, как хочется, запирал себя в клетку из предрассудков и страхов, а я, чёрт возьми, будто какой-то супергерой, должен был его спасти. Должен был помочь. Вот только парень в беде из Джейми так себе. Как можно спасти того, кто не хочет, чтобы его спасали? Кто предпочитает захлебнуться в собственном дерьме, но не принять руку помощи? Дурацкие мысли. Бесячие. Я снова и снова убеждаю себя, что всё это лишь ради собственной выгоды. Что я защитил его перед отцом только потому, что мы оба в этом всём замешаны, и если бы я позволил Роберту обвинить во всём Джейми, это выглядело бы подозрительно. Я защищал не его — я защищал себя. Только себя. Исключительно себя. Но все эти мысли оседают на языке привкусом лжи, привкусом горечи, и я уже не особо понимаю, что к чему. Голова трещит, в висках пульсирует, и я не могу мыслить рационально. Эта своеобразная пытка от отца — он не дал мне поспать, не дал уйти после нотации, заставил выяснять отношения и запер двух зверей в одной клетке, будто мы пятнадцатилетние подростки, которые подрались на заднем дворе. Замечательный воспитательный приём, папа. Просто замечательный.

[indent]Я достаю серебряный портсигар из кармана пиджака, выуживаю сигарету и закуриваю. Первая затяжка обжигает горло, но приносит почти мгновенное облегчение. Дым заполняет лёгкие, и я чувствую, как напряжение в плечах слегка ослабевает. Я выпускаю дым в сторону Джейми — скорее по привычке, чем с умыслом, — и даже не обращаю внимания на его слова. Что-то там про истеричку, посылание, про то, что игра зашла слишком далеко. Детский лепет. Я почти не слушаю, погружённый в свои мысли, пока не раздаётся первое «извини». Я резко поворачиваю голову и впиваюсь в него взглядом. Он продолжает говорить — что-то про камеры, про последствия, про «ты прав», — но я слушаю уже внимательнее. Затем звучит второе «извини», а за ним и «спасибо». Я приподнимаю бровь, снова затягиваюсь и выдыхаю дым в его сторону.

[indent]— Нихера себе — произношу я, и мой голос полон искреннего, почти театрального удивления — Меньше чем за минуту два «извини» и одно «спасибо». Открой-ка рот... Нет, не для того, извращенец. Просто хочу посмотреть, не отсох ли у тебя язык. Это какое-то чудо. Может, мне записать дату и время? — я усмехаюсь, но внутри меня происходит что-то странное. Мне неуютно от этой благодарности, неуютно от того, что я действительно встал на его защиту, и этот дискомфорт царапает где-то под рёбрами, как заноза, которую невозможно вытащить. Но где-то ещё глубже — совсем глубоко, там, куда я сам боюсь заглядывать, — зажигается маленький, едва заметный огонёк. Я хочу сказать ему, что он слишком много о себе возомнил, что это было не ради него, что мы оба в этом замешаны и я защищал только себя, — но я прикусываю язык. Не произношу ни слова. И снова не понимаю, почему. Зато обращаю внимание на другое. Я поворачиваюсь полубоком, чтобы удобнее было на него смотреть, и мои губы растягиваются в улыбке — медленной, тягучей, предвкушающей.

[indent]— Та-а-ак — протягиваю я, делая очередную затяжку — А что именно меня должно было разозлить? Ты сказал, что хотел меня разозлить своим ответом. Каким именно ответом, Бэмби? Тем, что ты поцеловал меня? — я давлю специально. Произношу это вслух, громко, чётко, чтобы он не смог сделать вид, что не расслышал, чтобы он не смог спрятаться за очередной ложью. Я наслаждаюсь зрелищем, чувствуя, как азарт снова разгорается в груди — Ты, конечно, бастард и вообще бесишь меня до чёртиков, но эти качества не передаются со слюной. Так что... — я делаю паузу, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу на столе отца, и повторяю вопрос уже более твёрдо — Что должно было меня разозлить? Ну же, Джейми. Придумай очередную ложь, напряги мозги — смотрю ему прямо в глаза и жду. А затем добавляю — уже легче, почти небрежно — И за моих пассий не переживай. Они все душу продадут за время со мной, даже с такой физиономией. Ведь это — я обвожу пальцем разбитую скулу, заплывший глаз, ссадину на переносице — Даже добавляет сексуальности. Не находишь? Брутальные ссадины. Некоторые специально такого добиваются, а мне вот досталось бесплатно. Подарок от братца — я склоняю голову набок, смотрю пристально, делаю последнюю затяжку и тушу сигарету в пепельнице. Затем снова откидываюсь в кресле, закидываю ногу на ногу и складываю руки на груди.

[indent]— И кстати, я извиняться не собираюсь, если что. А то вдруг ты уже себе придумал чего. Типа мы сейчас обменяемся любезностями, пожмём друг другу руки и станем лучшими друзьями, как хотел папочка. Нет уж, Бэмби. Твои извинения приняты, но моих не жди. Я ни о чём не жалею — снова тру переносицу — она всё ещё пульсирует, — и вдруг ловлю себя на мысли, что не тороплюсь заканчивать этот разговор. Мы могли бы за секунду договориться, разыграть перед отцом спектакль, выйти из кабинета с улыбками и отправиться по своим делам. Я мог бы уже лежать в своей кровати, глядя в потолок и пытаясь уснуть. Но вместо этого я сижу здесь, в этом проклятом кабинете, и веду беседу, которая никуда не ведёт. Мне будто бы нравится. Нравится эта пауза между нами, это напряжение, которое никуда не делось даже после драки, эта возможность смотреть на него, говорить с ним, дразнить его. Я начинаю медленно себя ненавидеть за это — но ровно в той же степени, в какой и наслаждаюсь. Чёрт возьми. Кажется, я попал. Серьёзно попал. И выбраться из этой ловушки будет куда сложнее, чем я думал.

[indent]Что-то изменилось. Я чувствую это кожей, воздухом вокруг, той самой пресловутой атмосферой, которая всегда сгущалась между нами до состояния удушливого смога, а теперь вдруг стала... иной. Не мягче, нет — это слово никогда не будет применимо к нам, — но какой-то более разреженной, что ли. Будто гроза прошла, и воздух очистился, стал пригодным для дыхания. Я вижу это смущение Джейми — не наигранное, не притворное, а самое настоящее, идущее откуда-то изнутри, из тех глубин, куда он сам боится заглядывать. Его улыбка, которая раньше была лишь кривой усмешкой, полной яда и ненависти, теперь стала мягче. Черты лица, вечно искажённые напряжением и злостью, разгладились, и в этой полуулыбке, в этом новом выражении глаз я видел что-то, чего раньше не замечал. Или не хотел замечать. Что-то почти нежное, почти уязвимое, почти... красивое. Он выглядел живым. Настоящим. Не тем бастардом, которого я привык ненавидеть с пелёнок, а просто человеком. Молодым мужчиной с разбитым лицом и странным, непривычным светом в глазах — светом, который, чёрт возьми, был адресован мне.

[indent]Его тон тоже изменился. Разговор больше походил на забавные препирательства двух старых друзей, которые слишком хорошо знают друг друга, чтобы злиться всерьёз. Не на ненавидящих друг друга с детства братьев, не на врагов, которые мечтают стереть один другого с лица земли. Я слышал эту перемену в его голосе, в этих дурацких шутках про «запиши дату» и «моя слюна отравлена», и где-то глубоко внутри — там, где я прятал все свои настоящие чувства за семью замками, — мне это нравилось. Очень нравилось. Мне нравилось смотреть на него такого. Нравилось изучать эту новую грань, которую я раньше не видел — или которую он сам прятал так же старательно, как я прятал свои слабости. Я сидел, курил и рассматривал его с тем особым интересом, с каким коллекционер разглядывает неожиданно найденный редкий экземпляр. Его скулы, смягчённые полуулыбкой. Его глаза, в которых гнев уступил место чему-то более сложному, более глубокому. Его губы — те самые, которые отвечали на мой поцелуй, — теперь изогнутые в подобии тёплой усмешки. Это было красиво. Это было... неожиданно. И от этой неожиданности внутри меня что-то дрогнуло — что-то, что я отказывался анализировать, но что уже пустило корни.

[indent]Но одновременно с этим я понимал — трезво, холодно, как и подобает наследнику империи Кингсвудов, — что ничего хорошего всё это не сулит. Отец ясно дал понять: ещё одна ошибка, и наследство уплывёт из моих рук. А наследство — это не просто деньги. Это статус, власть, будущее, которое я строил всю свою жизнь. Это то, что всегда было выше любых игр, выше любых желаний, выше любых... чувств. Одна мысль о том, что я могу всё это потерять — из-за бастарда, из-за своей собственной слабости, из-за того, что не смог вовремя остановиться, — вызывала во мне холодную, липкую волну страха, которую я ненавидел в себе больше всего. Я ненавидел Джейми сколько себя помнил — с того самого дня, когда отец внёс в дом орущий свёрток. Двадцать два года ненависти, двадцать два года войны, двадцать два года интриг, подстав, драк и взаимных унижений. И что, я должен поверить, что за какие-то несколько недель это изменилось? Что произошло такого, что я стал смотреть на него иначе? Поцелуй? Драка? Его стоны, записанные на диктофон? То, как он кончил от моего прикосновения? Да, всё это было горячо, всё это заводило до скрежета зубов, но разве этого достаточно, чтобы перечеркнуть два десятилетия? Я не понимал. У меня внутри было слишком много эмоций и мыслей — злость, возбуждение, усталость, раздражение, какое-то странное, почти неуместное тепло, — и я не мог разобрать их, не мог разложить по полочкам. Они накладывались друг на друга, создавая какую-то неразборчивую кашу, в которой я тонул. Единственное, что я знал точно: мне нужно время. Время вдали от него, вдали от этого кабинета, вдали от этой удушающей близости, которая мешала мыслить рационально. Время, чтобы вспомнить, кто я такой. Ренли Кингсвуд. Наследник. Победитель. А не тот, кто теряет голову из-за бастарда.

[indent]Я вздыхаю и закатываю глаза, когда он снова пытается объяснить свой ответ на поцелуй. Опять эта песня — «я думал, ты не ожидаешь», «это была провокация». Человек продолжает так упорно отрицать собственные ощущения, что мне уже даже не смешно. Просто утомительно. Я ничего не отвечаю — нет смысла тратить слова на того, кто не готов их услышать. Вместо этого я думаю о том, как ещё можно будет подловить его в будущем, как спровоцировать так, чтобы он уже не смог отвертеться. И один вариант приходит в голову почти сразу — похуизм. Абсолютный, показной похуизм. Возможно, это заденет его гораздо больше, чем любые язвительные комментарии. Поэтому я снова поворачиваюсь к нему и произношу абсолютно спокойно, без единой эмоции, будто речь идёт о погоде или завтрашнем меню:

[indent]— Ладно. Считай, что уже забыли. В прошлом так в прошлом — я смотрю ему прямо в глаза — ровно секунду, не больше, — а затем отвожу взгляд с тем же ледяным спокойствием. Всем своим видом я показываю, что мне всё равно. Я даже не собираюсь ловить его реакцию, не собираюсь наслаждаться его замешательством. Мои плечи расслаблены, дыхание ровное, пальцы небрежно стряхивают пепел в хрустальную пепельницу. Мне. Абсолютно. Всё. Равно. По крайней мере, именно так это должно выглядеть со стороны.

[indent]Но затем он задаёт вопросы. Те самые, которых я не ожидал, — о том, жалею ли я, хотел ли я, или мне просто нравится провоцировать. И я слышу в его голосе что-то, что заставляет меня замереть. Эти слова сорвались у него не как продуманная реплика — они вырвались сами, будто он на секунду утратил контроль над собственным языком, над собственными барьерами. Я не могу скрыть улыбку. Правда, она холодная, саркастичная, совсем не такая, как та, что была несколько минут назад.

[indent]— Как ты оживился — произношу я, и мой голос полон колкого удовлетворения. Я медленно облизываю губы, всё ещё чувствуя на них привкус табака, запёкшейся крови и — если совсем честно — его самого. Тот самый привкус, который я пытался заглушить виски, но который всё равно остался где-то на периферии сознания — Мне просто нравится доводить тебя и провоцировать. Устраивает такой ответ? — я склоняю голову набок, выдерживаю паузу, а затем продолжаю — тише, вкрадчивее, с той самой интонацией, от которой у него обычно бегут мурашки по спине — Но, возможно, мне бы понравилось, если бы я успел разобрать, хорошо ли ты вообще целуешься. Знаешь, как-то всё было резко и быстро, а потом твоя истерика и вот это вот всё. Послевкусие не то. Совсем не то. Осталось какое-то чувство незавершённости, знаешь? Как будто открыл дорогой коньяк, сделал глоток, а бутылку тут же выбили из рук — я издеваюсь, провоцирую, но в глубине души радуюсь. Он снова потерял контроль — пусть на секунду, пусть мимолётно, — и это очередной козырь, который он так беспечно мне подарил. Ему было важно услышать положительный ответ, я видел это в его глазах. Видел эту голодную, почти отчаянную надежду, которую он так старательно пытался замаскировать под безразличие. Он хотел, чтобы я сказал, что мне понравилось. И это желание, это невольное признание собственной уязвимости — оно было слаще любого триумфа. Слаще, чем виски, слаще, чем его вкус на моём языке, слаще, чем всё, что я когда-либо пробовал.

[indent]— А что насчёт тебя? — я приподнимаю бровь, и на моих губах играет лёгкая, почти незаметная улыбка — Понравилось? — провокация. Неприкрытая, наглая, чистая провокация. Я смотрю на него и жду, чувствуя, как азарт снова разгорается в груди, как учащается пульс, как воздух между нами наэлектризовывается до предела. Игра продолжается. Даже здесь, даже сейчас, даже после всего. И я всё ещё не знаю, чем она закончится. Но одно я знаю точно: сдаваться я не собираюсь. Ни за что. Ни перед ним, ни перед отцом, ни перед самим собой.