[indent]Он ушёл. Сделал, что я сказал. Ни колебаний, ни возражений, ни попытки остаться и посмотреть. Просто подорвался с места и исчез, как в детстве, когда я говорил ему: «Беги, Найл, и не оборачивайся». И он бежал. Всегда бежал. В этом было что-то почти трогательное — такое абсолютное, безоговорочное послушание. Он боялся меня до усрачки, но именно этот страх делал его моим. Он принадлежал мне — каждым своим дрожащим пальцем, каждым бегающим взглядом, каждым этим «тук-тук-тук» по столу. И в этом было извращённое удовольствие. Тёмное. Неправильное. Но моё. Я знал, что он сделает всё, что я скажу. Знал с того самого дня, когда мы ещё пацанами сидели на крыше, и я сказал ему: «Спрыгни» — в шутку, конечно, но он почти сделал шаг. Почти. Я тогда схватил его за шкирку и ржал как бешеный, а он смотрел на меня испуганными глазами и не понимал, плакать ему или смеяться. Тогда я впервые почувствовал это. Эту власть. Эту ответственность. Эту тёмную, тягучую связь, из которой мы уже никогда не выберемся.

[indent]А потом я повернулся к тому столу. К тому мудаку, что смеялся громче всех. Здоровый, наглый, с красной рожей и масляным взглядом. Он думал, что его размеры что-то решают. Думал, что я отступлю. Ошибся. Я шёл к нему и чувствовал, как гнев становится чем-то отдельным от меня. Как будто он больше не часть моей души, а отдельный зверь, который вырвался из клетки и теперь живёт своей жизнью. Я видел себя со стороны — как в кино, как в том самом провале памяти, который всегда наступает, когда я перестаю себя контролировать. Первый удар был за мной. Звук — как хруст ветки. Костяшки взорвались болью, но это была приятная боль, знакомая, почти родная. Потом крики. Потом звон разбитого стекла — кто-то уронил бутылку, а может, я сам её и разбил, я не помню. Не помню, потому что дальше — туман. Красный, густой, как кисель. Я видел только его лицо и бил. Бил. Бил. Пока оно не превратилось в маску из крови. Он пытался отвечать — я чувствовал его удары где-то на периферии, как далёкий гром. Но они не имели значения. Ничто не имело значения, кроме этого ритма — удар, удар, удар, — и моего дыхания, тяжёлого, как паровой молот. Он был здоровый, этот мужик, но против моего гнева у него не было ни шанса.

[indent]Очнулся я уже в полицейской машине. Запястья стянуты наручниками. Во рту — вкус крови, не своей или со своей тоже. За окном синие всполохи маячков, голоса. «Он какой-то зверь...» — обрывок долетел до меня, когда они стояли у машины. «Еле удержали». Удержали. Да вы бы не удержали меня, если бы я сам не кончил. А я кончил — не в том смысле, просто гнев вытек, как гной из вскрытого нарыва. И когда я сидел на заднем сиденье, пристёгнутый к решётке, я чувствовал не страх, не раскаяние, не тревогу за то, что будет дальше. Я чувствовал облегчение. Пустоту. Приятную, тёплую пустоту там, где раньше клокотала лава. Узел в груди развязался.

[indent]Но был и страх. Не перед полицией — плевать. Страх был перед тем, что я не помнил. Провал в памяти, как будто меня вообще не было в том баре. Как будто кто-то другой занял моё тело и делал то, что делал, а я наблюдал со стороны. Перешёл ли я все грани? Отправят ли меня в психушку на этот раз? Я не знал. Но одно я знал точно — мне полегчало. И это пугало сильнее всего. Потому что это значило, что гнев — моё лекарство. Что без него я не могу. Что я всегда буду к нему возвращаться, снова и снова, пока однажды он не сожрёт меня целиком.

[indent]Пятнадцать суток. Штраф. Мелочь. Я лежал в камере и смотрел в потолок — всё как четырнадцать лет назад, только теперь стены были чище, а срок короче. Я не жаловался. Я почти наслаждался. Потому что узел в груди развязался, а это было важнее любых решёток. Я думал о Найле. О том, как он ушёл. О том, что он, наверное, сейчас места себе не находит. И от этой мысли мне становилось... не то чтобы хорошо. Но тепло. Как будто кто-то зажёг спичку в тёмной комнате. А потом пришёл охранник и сказал, что ко мне посетитель. Я закатил глаза. Лори. Долбанная Лори, мать Найла, которая так и не научилась держать язык за зубами. Конечно, это она ему рассказала. Конечно, он примчался. Я мог бы отказаться от встречи. Мог бы сказать — нет, не хочу. Ай, да кому я пизжу. Не мог бы. И не отказался.

[indent]Меня отвели в допросную. Маленькая комната без окон, стол, два стула, огромное зеркало на стене — я знал, что за ним кто-то стоит и смотрит. Руки пристегнули к столу. Боялись. Правильно боялись. Я не сопротивлялся — наоборот, мне было почти приятно. Потому что я знал, кто меня ждёт за этой дверью. Когда меня ввели, он уже сидел там. Сжимал пальцы в кулак, стучал по столу, и его глаза метались от двери к зеркалу, от зеркала к столу, от стола к двери. А потом он увидел меня. И я увидел его. И что-то внутри меня снова затихло. Этот вечный гул, этот несмазанный механизм, который крутится у меня в груди — он замер на секунду. Только на секунду. Но я заметил.

[indent]Я сел. Цепь звякнула о металлический стол. Я посмотрел на него — на его дрожащие пальцы, на красные глаза, на следы слёз на щеках. Он плакал. Опять. Мой маленький, вечно плачущий брат. Я вздохнул.

[indent]— А Лори вообще не вдупляет, когда надо молчать — говорю я. Голос звучит хрипло после ночей в камере. На самом деле я не злюсь на неё. Я благодарен. Она дала ему повод прийти. Она дала мне повод его увидеть. Но ему об этом знать не обязательно. Пусть думает, что я бешусь. Пусть думает, что я не рад его видеть. Так проще. Так безопаснее. Для нас обоих.

[indent]А потом он начинает. Свою тираду. Свою нотацию. «Зачем ты это сделал? Зачем нужно было снова лезть в драку?» Как будто он не знает. Как будто мы не прожили вместе связанные всю жизнь. Как будто он не видел, как я теряю контроль сотни раз до этого. Я раздражённо вздыхаю, откидываюсь на спинку стула — насколько позволяет цепь.

[indent]— Я сделал это, потому что они меня заебали. А тот главный пидрила просто намеренно напрашивался. Видел бы ты, как я его разукрасил — я говорю это так, будто этим следует гордиться. Может, так и есть. Может, я и правда горжусь. Мне никто никогда не говорил, что насилие — это плохо. Мне говорили, что насилие — это единственный способ выжить — Альби был умницей. Даже не пытался лезть — улыбка становится шире. Я смотрю на Найла — прямо в глаза — и думаю: зачем я это делаю? Зачем я давлю на него? Он и так на грани, он и так дрожит, он и так едва сдерживает слёзы. Но я не могу остановиться. Не умею. Я всегда провоцировал его, всю жизнь. Может, потому что это единственный способ заставить его чувствовать хоть что-то, кроме жалости к себе. Может, потому что я хочу, чтобы он наконец взорвался. Дал сдачи. Заорал на меня. Сделал хоть что-то, что докажет — он не просто дрожащая овсянка.

[indent]— Как думаешь, они там все пидоры? М, как считаешь, Найл? — бровь приподнимается. Я смотрю пристально. Я жду. Это я делаю намеренно. Абсолютно намеренно. Я всю жизнь его провоцировал — чтобы он признался. Чтобы перестал прятаться. Чтобы сказал наконец то, что я знаю с самого первого дня. Но он молчит. Всегда молчит.

[indent]Я резко протягиваю руку. Цепь звенит, натягивается, врезается в запястье — но я дотягиваюсь. Накрываю его ладонь своей. Ту самую, что выбивает этот бесконечный ритм. Сжимаю — не сильно, даже почти мягко. Тук-тук-тук прекращается. Тишина. Только его дыхание. Только моё.

[indent]— Прекрати, блядь, долбить. Это бесит. И не устраивай драму, всего пятнадцать суток — можно было бы убрать руку. Пора бы убрать руку. Но я не убираю. Она лежит поверх его — тяжёлая, тёплая, живая. Я чувствую, как под моей ладонью его пальцы замерли, как перестали дрожать. И я думаю о том, что хочу сидеть так вечно. В этой дурацкой допросной, пристёгнутый к столу, с его рукой под моей. Хочу, чтобы он перестал плакать. Хочу, чтобы он перестал бояться. Хочу, чтобы он наконец сказал то, что я и так знаю.

[indent]— Альби — он из этих, да? Должно быть, и друзья все такие же. Тебя-то каким хуем туда тянуло? — можно было спросить прямо. Можно было сказать: «Ты гей?» — просто, без подколов, без издёвок. Но я не могу. Не умею. Вместо этого я хожу кругами, как зверь, который не знает, как подойти к добыче. Язык не поворачивается. Годы ненависти к себе, годы отцовского шёпота в темноте — всё это стоит между мной и простым вопросом. А может, я и есть зверь. Может, я никогда не научусь иначе. Может, он никогда мне не ответит. Но я держу его руку. Я жду. Я смотрю ему в глаза — и не отвожу взгляда, пока цепь медленно холодит запястье, пока где-то за зеркалом наблюдатель делает пометки в блокноте, пока время тянется, как резина.

[indent]Я не убираю руку. Я не хочу.

[indent]Ладонь лежит на его руке, и мир становится тише. Не насовсем — гул никуда не девается, он всегда там, на задворках, как гудение холодильника в пустой квартире. Но тише. Терпимее. Я чувствую его пальцы под своими — холодные, дрожащие, замершие. Он перестал стучать. Он вообще перестал двигаться. И от этого внутри у меня разливается что-то странное. Что-то похожее на спокойствие. На тихий уголок. На место, где можно выдохнуть и не ждать удара. Его кожа под моей ладонью — тонкая, почти прозрачная, как бумага. Я чувствую каждую косточку, каждую жилку. Я держу его руку, и моё сердце вдруг начинает биться быстрее — отчаяннее, громче, как будто пытается вырваться из грудной клетки и перебраться к нему. Чтобы он забрал его себе. Чтобы он понял — всё, что у меня есть, принадлежит ему. Это чувство знакомое. Очень далёкое, почти забытое, но знакомое. Что-то сродни желанию быть ближе. Коснуться. Прижать. Не отпускать. Никогда не отпускать. Оставить его здесь, в этой допросной, навсегда — только бы он был рядом, только бы не уходил, только бы не оставлял меня одного.

[indent]И тут же меня накрывает дурнота.

[indent]Потому что это чувство — оно неразрывно связано с другим. С тем, что я никогда не смогу разделить. Возбуждение. Желание. Близость. И отец. Его тень всегда рядом. Всегда. Стоит мне почувствовать что-то к человеку — и вот он уже тут, стоит за плечом, дышит в затылок, нашёптывает: «Это наша тайна». Его голос — липкий, сладкий, как патока. Я слышу его до сих пор. Я, блядь, слышу его каждую ночь. Я не могу разделить эти вещи. Не научился. В детстве мне казалось, что это одно и то же — любовь и насилие, нежность и боль, желание и стыд. Отец перепутал во мне все провода, перерезал что-то важное и соединил то, что никогда не должно было соединяться. Он сделал из меня это. И я никогда не прощу ему этого. Никогда, блядь, не прощу.

[indent]В школе с девчонками проблем не было. Они сами вешались — на плохого парня, на того, кто может защитить, на того, от кого у всех поджилки трясутся. Я трахал их. Иногда жёстко. Иногда слишком. Хватал за волосы, прижимал к стене, делал всё, чтобы они чувствовали мою силу. Они не жаловались — боялись. А может, им нравилось. Я не спрашивал. Мне было плевать. Секс для меня всегда был продолжением драки. Каждый толчок — как удар. Каждый стон — как признание поражения. Я вбивал себя в них, как кулак вбивают в грушу, и ждал. Ждал, что станет легче. Что я наконец почувствую себя мужчиной. Настоящим. Цельным. Я пытался доказать этому миру, что я мужчина. Нормальный. Правильный. Не сломанный. Настоящий мужик, который берёт то, что хочет, и не оглядывается. Только мир не слушал. Миру было плевать. Никакого удовлетворения я не чувствовал — только пустоту. Только усталость. Только тишину после того, как они уходили, и я оставался один в комнате с запахом пота и собственного отвращения. Всё было не так. Не с теми. Не о том.

[indent]Удовлетворение приходило потом. Когда я закрывал глаза. Когда позволял себе думать о нём. О Найле. О том, как я защищаю его. Как подбадриваю. Как толкаю вперёд — иди, братец, ты сможешь, я в тебя верю. Как отдаю ему всего себя. Вернее, то, что от меня осталось. Жалкие ошмётки человека, которого так и не смогли собрать. Я думал о том, как мы всегда будем вместе. Как я всегда буду рядом — не важно, в одной комнате или в разных городах. Как я всегда буду тем, кто ему нужен. Как он всегда будет смотреть на меня этим взглядом — испуганным, но полным надежды. И от этих мыслей внутри всё дрожало. Неправильно дрожало. Опасно. Потому что я не мог — даже в собственной голове — назвать себя би. Или геем. Или кем-то ещё. Эти слова для нормальных людей. Для тех, у кого не было отца, который каждую ночь закрывал дверь в их комнату. Для тех, кто не просыпается в холодном поту от собственного шёпота. Для тех, кто может сказать «я хочу» и не чувствовать при этом, как к горлу подступает желчь. Каждый раз, когда я приближался к правде о себе, я приближался к нему. К отцу. А это было невыносимо. Поэтому я держал Найла на расстоянии — даже в мыслях. Даже когда он был единственным, кто имел значение. Даже когда он был единственным, кто делал меня целым. Я смотрел на него — и отводил глаза. Я думал о нём — и запрещал себе думать. Я хотел его — и ненавидел себя за это.

[indent]Какой бы тихой гаванью Найл для меня ни был, я просто не мог.

[indent]А теперь он сидит напротив. Трясётся. Заикается. «Я не знаю». «Я не думал об этом». «Он кажется нормальным». Ложь. Сплошная, блядь, ложь. Каждое слово — как гвоздь. Я вижу его насквозь. Я всегда видел его насквозь. Он не умеет врать, но всё равно пытается — снова и снова, как будто надеется, что в этот раз у него получится. Я смотрю, как его голос скрипит, как глаза бегают от двери к столу, как он пытается спрятаться за этими жалкими словами, и внутри у меня всё сжимается. Хочется закатить глаза. Хочется помотать головой. Хочется наорать. Но я не делаю этого. Вместо этого я слушаю. С интересом. Почти научным. Насколько далеко он может зайти в своей лжи? Гей и гомофоб в одном лице. Удивительно. Уникально. Цирк уродов. Он даже себе не может признаться — и при этом сидит тут и судит других. Судит меня. Хотя не знает. Хотя не догадывается. Хотя я сам не даю ему повода.

[indent]Слово «нормальным» режет слух. Как ножом по стеклу. Я вспыхиваю. Что он вообще знает о нормальности? Что он понимает? Откуда у него это блядское разделение в башке — нормальные и не нормальные? Геи для него не нормальные? А я тогда кто? Если он узнает правду — обо мне, о том, что я чувствую, о том, кем я могу быть, — он что, и меня запишет в ненормальные? Будет смотреть на меня с тем же страхом? С тем же отвращением, с каким смотрит на себя в зеркало? Я не убираю руку. Держу. Может, сильнее, чем нужно. Может, слишком сильно. Но он не жалуется.

[indent]— Переживает он. Переживальщик хуев — огрызаюсь. Хочется добавить про четырнадцать лет. Про мать. Про всё, что он у меня отнял. Слова уже вертятся на языке — острые, как бритва, готовые разрезать его пополам. Но я каким-то чудом сдерживаюсь. Сжимаю зубы. Считаю до десяти. Не время. Сейчас лучше о другом. Сейчас важнее другое.

[indent]— Хм... Хм... Хм... — я медленно убираю руку. Пальцы нехотя отрываются от его кожи. Воздух между нами становится холоднее. Я облокачиваюсь спиной на холодный стул, цепь звякает о металлический край стола. Смотрю на него — долго, пристально, не моргая — Нормальным кажется... А, я чёт не понял. Пидоры — не нормальные люди? Чем они отличаются? Ну, кроме очевидного, конечно — смех вырывается — глухой, заливистый. Короткий. Без веселья. Просто выхлоп — Ты чё так затрясся? Боишься за свою гомофобную задницу, или в чём дело? — я продолжаю. Продолжаю провоцировать. Продолжаю давить. Потому что меня заебала эта бесконечная игра в кошки-мышки. Потому что как ему можно доверять, если он такой пиздабол? Всю жизнь врёт. Всю жизнь прячется. Даже сейчас, когда я держу его за руку, он не может сказать правду. Даже сейчас, когда я даю ему все шансы, он выбирает ложь. И я не знаю, что должно случиться, чтобы он наконец перестал. Чтобы он наконец признался — себе, мне, этому пустому зеркалу на стене. А потом он спрашивает — как мне сидится. Не голодный ли я. Всё ли в порядке. Такие тупые, такие наивные, такие ненужные вопросы. Всё в порядке? Ты серьёзно, Найл?

[indent]— Ой, иди нахуй со своими этими дебильными вопросами. Охуенно мне сидится. Сплю, ем, смотрю в потолок. Нихера не поменялось — я замолкаю. Смотрю на него. На его дрожащие губы. На его мокрые глаза. На его пальцы, которые снова начинают нервно подрагивать — без стука, но всё ещё в ритме его страха.

[indent]— А тебе как спится по ночам?

[indent]Он всё ещё дрожит. Пот течёт по виску — медленная, надоедливая капля, которую он даже не пытается вытереть. Она ползёт вниз, огибает скулу, задерживается на подбородке — а он будто не замечает. Пальцы снова выбивают этот долбаный ритм по столу — тук-тук-тук, — а в глазах застыл такой ужас, будто он смотрит не на меня, а на собственную смерть. И при этом продолжает врать. Упрямо. Отчаянно. Снова и снова. Это почти восхищает — я бы даже сказал, впечатляет, если бы не бесило так сильно. Он же знает, что я вижу его насквозь. Знает, что каждое его слово — ложь. Знает, что я читаю его как открытую книгу — и всегда читал, с того самого дня, когда вошёл в нашу комнату. Но не останавливается. Ни на секунду.

[indent]У него ведь на лице всё написано — крупными буквами, жирным шрифтом, как в заголовке дешёвой газеты. Побледнел так, что кожа стала цвета больничных стен. Глаза раскрыты, как у загнанного зверя — зрачки расширены настолько, что радужки почти не видно. Пульс, наверное, зашкаливает — я вижу, как жилка на его шее бьётся часто-часто, как у пойманной птицы. Ещё немного, и реально свалится в обморок. Или сердечный приступ. А я потом откачивай его прямо в этой допросной, перед зеркалом, за которым кто-то сидит и смотрит. Вот будет картина маслом: Рубен Эшворд делает искусственное дыхание своему брату, пока полицейские соображают, что происходит и вызывают скорую.

[indent]Но он продолжает. Лжёт. Отнекивается. «Я не это хотел сказать». «Я не гомофоб». «Мне вообще насрать, кто с кем спит». Ага, конечно. Насрать ему. Именно поэтому он трясётся, как эпилептик в припадке. Именно поэтому голос срывается на писк — тонкий, жалобный, крысиный. Именно поэтому он готов на любую хуйню — лишь бы не произнести вслух то, что я и так знаю. Лишь бы не признаться. Лишь бы не сказать три простых слова: «Я гей, Рубен». Три слова, которые изменили бы всё. Но он не может. Он лучше сдохнет, чем скажет.

[indent]Цепь снова звякает о край стола — резкий металлический звук в тишине допросной. Я не обращаю внимания, слишком занят. Я смотрю на него — на этого взрослого мужика, который до сих пор не может признаться себе в том, кто он такой, — и думаю: как? Как можно так жить? Как можно столько лет запрещать себе быть самим собой, трахать мужиков по подворотням, а потом возвращаться домой и смотреть в зеркало с отвращением? Это же пытка. Это же добровольное самоистязание. Ему будто нравится страдать. Нравится плавать в этом дерьме из вины и самобичевания, вдыхать его полной грудью, захлёбываться им. Как сраный мазохист, который не может без боли. Который привык к ней. Который уже не знает, как жить иначе.

[indent]И мне этого не понять. Сколько бы я ни пытался — не могу. У него было всё. ВСЁ. Нормальная мать — лесбиянка, блядь, которая приняла бы его с распростёртыми объятиями, скажи он хоть слово. Она бы обняла его, сказала бы, что всё в порядке, что она любит его любым. Но он молчал. В школе его гнобили — да, но с моим появлением это прекратилось в тот же день. Я разобрался с его обидчиками так, что они обходили его стороной до самого выпуска. В универе всем вообще поебать, кто ты и с кем спишь — там у каждого второго какой-нибудь секрет, и никому нет дела. Он встретил там Альби — такого же, как он, открытого, готового принять и поддержать, — и что? Что, блядь? Испугался. Убежал. Спрятался. Позвонил мне. И всё завертелось. Всё полетело к хуям.

[indent]И до сих пор — до сих пор, спустя четырнадцать лет — он сидит в своей норе, пишет паршивые книжечки, трясётся от слова «гей» и строит из себя того, кем не является. Завёл девушку — БОЖЕ, БЛЯДЬ, ОН ЗАВЁЛ ДЕВУШКУ. Чтобы прикрываться. Чтобы никто не догадался. Чтобы я не догадался. Хотя я знаю. Все знают. Даже его мать знает. Один он до сих пор думает, что его тайна — это тайна.

[indent]Жалкий. Глупый. До скрежета зубов бесячий.

[indent]У меня не было ничего. Вообще. Только гнев. Только отец, который приходил по ночам и делал со мной то, что нельзя делать ни с одним ребёнком. Только пустота внутри, которую я заливал драками, выпивкой и траханьем баб, которые ничего для меня не значили. У меня не было матери, которая бы меня приняла — моя мать пыталась повеситься, пока я сидел за решёткой. У меня не было друзей, которые бы меня поняли — единственный друг оказался трусом и предателем. У меня не было будущего — только бесконечные разборки, бесконечная ярость, бесконечная война с миром, который никогда не был на моей стороне. А у него было всё — и он выбрал это. Выбрал страдать. Выбрал прятаться. Выбрал врать.

[indent]— Я не гомофоб — передразниваю я холодно. Растягиваю слова, как жвачку, как что-то липкое и противное. Усмехаюсь. Качаю головой. Каждое его слово — как дешёвая актёрская игра в плохом театре.

[indent]А потом он говорит про девушку.

[indent]Я замираю. Не двигаюсь. Даже не моргаю. Мышцы застывают — все разом, как будто кто-то нажал на паузу. В голове — секундная тишина, как затишье перед грозой. У него появилась девушка. Он завёл себе, блядь, ДЕВУШКУ. Чтобы прятаться. Чтобы прикрываться. Чтобы никто — даже я — не догадался. Хотя я и так знаю. Все знают. Даже его мать знает — она, наверное, молится каждый вечер, чтобы он наконец признался. А он завёл девушку. Это настолько смешно, что я просто не могу.

[indent]Смех вырывается сам. Громкий. Заливистый. Я откидываю голову назад и хохочу так, что цепь дребезжит о стол, а эхо разносится по допросной. Это пиздец. Это просто, блядь, пиздец. Он настолько боится себя, что готов трахать бабу, лишь бы не посмотреть в зеркало. Лишь бы не встретиться с собой глазами. Лишь бы не признать очевидного. Это уже не трагедия. Это комедия. Абсурд. Фарс.

[indent]— Девушка, значит — выдавливаю я сквозь смех. Смех затихает постепенно — не сразу, а как будто волнами, то утихая, то снова поднимаясь. Я откашливаюсь. Смотрю на него. Внутри, где-то под рёбрами, шевелится что-то ещё. Неприятное. Горячее. Липкое. Что-то сродни ревности — тёмное, неоформленное, нежеланное. Я чувствую, как оно поднимается от живота к горлу, и пытаюсь затолкать его обратно. Но я не умею разделять чувства. Не научился. Они у меня всегда идут одним сплошным потоком — гнев, боль, желание, страх, всё вперемешку. Поэтому я просто заталкиваю это поглубже и улыбаюсь.

[indent]— Какой ты, блядь, шустрый. Шустрый Найл. Уже нашёл, куда просунуть свой член — я  хмыкаю. Смотрю на его руку — она снова стучит по столу, только быстрее, громче. Тук-тук-тук. Вечный ритм его страха.

[indent]— Ужин... — повторяю я, пробуя слово на вкус. Оно пресное. Никакое — Тогда ужин будет на четверых, что уж. Я тут несколько раз виделся с Моной... Помнишь Мону, м? — наклоняю голову набок — медленно, почти лениво. Смотрю пристально. Жду. Я знаю, что он помнит. Он помнит всё — каждую секунду того вечера, каждое моё прикосновение, каждое её движение. Он помнит, как кончил не от неё. И я помню.

[indent]— Может, у нас с ней что-то получится. Говорит, любит меня пиздец все эти годы. Жить без меня не может и всё такое. Представляешь? Четырнадцать лет ждала. Пока я сидел — ждала. Пока я выходил — ждала. Пока я снова попал сюда — ждёт. Настоящая, блядь, любовь. Так что — почему бы и нет? Ужин с нашими тёлками, прям как ты мечтал, да? — я издеваюсь. Откровенно. Грубо. Безжалостно. Я знаю, что он сейчас чувствует — я вижу это по его лицу, по тому, как дрогнули его губы, как пальцы сжались в кулак. И я продолжаю. Потому что хочу, чтобы ему было больно. Потому что он сделал мне больно — своей ложью, своим предательством, своей девушкой, своей неспособностью просто быть собой. Потому что я не умею иначе.

[indent]Потом закатываю глаза. Вздыхаю — тяжёлый, усталый выдох. Весь этот цирк уже поперёк горла.

[indent]— Сука, Найл, просто знаю. И ты знаешь. И все в вашем обосраном колледже это знали. Может, скорую попросить вызвать? А то ты выглядишь так, что сейчас в обморок ёбнешься. Бледный, как мертвец. Пот течёт ручьём. Пальцы трясутся. Ты хотя бы дышишь? Или уже забыл как? Что с тобой, Найл? — голос становится холоднее. Я смотрю на него — на каплю пота, ползущую по виску, на дрожащие пальцы, на расширенные зрачки. Он на грани. Всегда на грани. И я не знаю, что ещё сделать, чтобы он наконец переступил эту черту. Чтобы он сказал правду. Чтобы он перестал быть этим жалким, дрожащим, бесконечно лгущим куском дерьма и стал собой. Хотя бы на минуту. Хотя бы раз.