[indent]Я был готов придушить его прямо там. Прямо в этой допросной, перед зеркалом, за которым кто-то сидит и смотрит. Этими самыми цепями, что были пристёгнуты к моим запястьям, — обмотать вокруг его тонкой шеи и затянуть. Смотреть, как глаза выпучиваются, как губы синеют, как он наконец-то перестаёт нести свою бесконечную херню. Вот насколько он меня выбесил.

[indent]Он говорил всё что угодно. Про девушку свою, про ужин, про редактора. Но ни слова по существу. Будто бы и не слышал моих вопросов. Просто трясся от страха и делал вид, что всё нормально. Что он — нормальный. НОРМАЛЬНЫЙ, блядь. У него губы дрожали, пот тёк по лицу, а он сидел и изображал из себя невинность. «Мне пора, редактор ждёт». Какой, сука, редактор? Ты так и не начал ничего нормального писать — я знаю, я читаю между строк, читаю его по его же дрожащим пальцам, по его бегающим глазам, по этой кривой улыбке, которую он натянул как маску. И я уверен: стоило ему выйти из допросной, как он побежал в уборную выблевать собственные лёгкие. Потому что правда душит его. Потому что она уже на языке, но он всё равно её глотает, давится ею, но не произносит.

[indent]Неисправимый лицемер. Лгун. Гомофоб. И если бы не наручники — да, я бы рискнул. Ему реально повезло, что я был пристёгнут к столу. В тот момент я готов был забить на всё — на пятнадцать суток, на штраф, на этот дурацкий надзор за зеркалом. Просто встать и вцепиться ему в горло. Но цепи держали. Металл врезался в запястья, оставляя красные следы. И, наверное, это единственное, что его спасло.

[indent]Я не сказал ему больше ни слова. Просто смотрел, как он пищит, мямлит, как поднимается на трясущихся ногах, как роняет стул — с этим его идиотским металлическим звоном, — как подбирает его дрожащими пальцами, как лопочет «до встречи» и сбегает. Сбегает, как всегда. Как всю свою жизнь. Я смотрел на дверь, закрывшуюся за ним, и чувствовал, как внутри снова разгорается пламя. Оно не утихало. Оно только разгоралось, пока меня вели обратно в камеру, пока я ложился на жёсткую шконку и смотрел в потолок.

[indent]Все оставшиеся дни так и прошли. Потолок. Стены. Гнев. Я лежал и унимал его — дышал, считал до десяти, сжимал и разжимал кулаки, пока кожа не начинала трескаться. Каждую ночь я закрывал глаза и видел его лицо — эту кривую ухмылку, эти бегающие глаза, этот дрожащий голос, который врёт, врёт, врёт. И от этого внутри всё скручивалось в тугой узел, который я не мог развязать. Я представлял, как мои руки сжимаются на его горле. Как я выбиваю из него эту ложь. Как он наконец-то захлёбывается собственной правдой. Я переворачивался на бок, вдавливал лицо в подушку и рычал — тихо, утробно, как зверь в клетке. Охранники били по двери, орали, чтобы я заткнулся. А я не мог. Я ненавидел Найла каждой клеткой. Ненавидел за всё, но больше всего — за то, что он всегда меня выбешивает. Всегда. Стоило мне успокоиться, выплеснуть гнев в драке, как он тут же появляется — и будит бурю снова. Будто специально. Будто тащится от этих приливов нескончаемого страха. Почему он не может быть откровенным? Ну почему он такой, сука, трусливый? Я не понимал. Сколько бы об этом ни думал. Я ворочался на шконке, смотрел в серый потолок и не понимал.

[indent]Когда меня отпустили — пятнадцать суток, штраф, всё как по нотам, — я вышел на воздух и подумал: ужин — это отвратительная идея. Будто я тоже занимаюсь мазохизмом. Я заранее знал, как буду реагировать на эти натужные попытки Найла показать, как ему нравится его эта... Ева? Кара? Ава, как там её. Знал, что ужин будет сложно удержать в желудке от этого зрелища. Но всё равно пошёл. Вызвонил Мону. Она была счастлива до ужаса — её голос в трубке зазвенел, как у девчонки. «Конечно, Руби, я приду». И вчера это случилось.

[indent]Лучше бы не случалось.

[indent]Ужин — это было нечто. Ресторан, свечи, приглушённый свет. Всё такое красивое, правильное, не про меня. Найл сидел напротив со своей Авой и строил из себя образцового парня: открывал ей дверь, пододвигал стул, держал за руку, улыбался. Улыбался. Мне, блядь. Своей фальшивой улыбкой, от которой у меня сводило скулы. Он что, думал, я поверю в этот спектакль? «Посмотрите, я нормальный. У меня есть девушка. Я счастлив». Нормальный, сука. Я смотрел на него и задавал себе вопросы: интересно, они уже трахались? И если да, то кого он представлял, когда ебал её? Своего редактора? Какого-нибудь друга? Харрисона Форда? Или меня?

[indent]Я сидел и держался изо всех сил. Пальцы под столом сжимались в кулаки, пока ногти не впивались в ладони. Боль немного отрезвляла, но недостаточно. Мона что-то щебетала, Ава мило смеялась, а Найл — Найл играл свою роль так старательно, что у меня сводило челюсть от желания врезать ему прямо через стол. Но я не мог. Не перед девушками. Они не виноваты в том, что Найл — лживый кусок дерьма. Поэтому я выбрал другое, чтобы отвлечься хотя бы на секунду.

[indent]Я засосал Мону. Прямо за столом. Грубо, жадно, показательно. Притянул её к себе, впился в её губы так, что она чуть не упала со стула. Ещё бы чуть-чуть и я трахнул бы её прямо там. Мона же оказалась более воспитанной, чем я: она улыбнулась, поправила волосы, извинилась перед Авой и Найлом. А я смотрел на Найла. На его лицо. На то, как он напрягся. И мне хотелось вместо извинений плюнуть в его лживую рожу. Но я сдержался. Ради девушек. Хотя, блядь, как же хотелось.

[indent]После ужина я поимел Мону. В её доме. Грубо, зло, как в старые времена. Она не изменилась — всё такая же дерзкая, всё так же говорит, чего хочет, не мямлит, может поставить на место. Мне это нравилось. По-настоящему. Но даже это не сработало. Даже проведя с ней весь следующий день, я не успокоился. Гнев не утихал. В голове всё вертелся Найл. Его блядская ложь. Его спектакль. Его «я нормальный». Нормальный, сука.

[indent]Я чувствовал, как гнев снова берёт верх. Как он больше не под контролем. Как он управляет мной — руками, ногами, дыханием. Я даже не заметил, как оказался возле его дома. Как поднялся по ступеням. Как начал стучать в дверь. Я даже не помнил, что успел где-то напиться. Время — заполночь, но мне плевать. Я барабанил в дверь, пока она не открылась.

[indent]— О, ты, блядь, дома. Как удачно — хватаю его за шею. Второй рукой захлопываю дверь. Резко, с грохотом. Тут же впечатываю его в стену — слышу, как воздух вылетает из его лёгких — Ну что, лицемер ебучий, как думаешь, почему я пришёл? Давай дам тебе варианты. Первый — ты меня бесишь. Второй — ты меня адски бесишь. Третий — ты пиздец как меня бесишь. Выбирай, блядь — держу за шею крепко. Смотрю в его глаза — а там только гнев. И я уже сам не понимаю, что со мной происходит. Внутри всё клокочет, как перед взрывом. И я не знаю, чего хочу больше — убить его или... Нет. Не или. Просто убить. Потому что он снова довёл меня. Снова. Как всегда.

[indent]— Я и не знал, что ты актёр от бога. Такие сценки вчера разыгрывал, я аж в ахуе. И чего добился? Чего, Найл? Чего ты добился этим своим цирком? — моя рука сжимается сильнее. Я чувствую его пульс под пальцами — быстрый, как у кролика. И это бесит ещё больше. Потому что он боится. Всегда боится. И продолжает врать. Продолжает притворяться. И я уже не знаю, что должно случиться, чтобы он наконец прекратил. Чтобы он наконец сказал правду. Чтобы он наконец стал собой — хотя бы на секунду.

[indent]Я наклоняюсь ближе. Моё лицо в нескольких сантиметрах от его. Дыхание тяжёлое, перегарное. Я смотрю в его расширенные зрачки и чувствую, как гнев затапливает всё.

[indent]— Я жду, Найл. Объясни мне. Что ты хотел мне доказать? Что ты нормальный? Ну так покажи. Покажи, какой ты нормальный. Прямо сейчас. Покажи. Перестань трястись, как загнанный кролик и отстаивай свою позицию. Смелей, сука!

[indent]Я не помню, как здесь оказался. Опять. Этот провал — как чёрная дыра в башке, как будто кто-то выключил свет и включил обратно, а я уже стою в его прихожей, дверь захлопнута, и моя рука сжимает его горло. Перед этим — пустота. Только обрывки: капли дождя на лице, звон стакана, чей-то смех, крик. И всё. Я снова потерял контроль. Снова позволил гневу вести себя, как слепого пса на поводке. И этот пёс притащил меня сюда, к нему, к единственному человеку, который одновременно и причина, и спасение.

[indent]Этот гнев — он другой. Не тот, что я знал раньше. Тот был знакомым, почти родным — он всегда был со мной, с тех пор как отец впервые закрыл дверь в мою комнату. Я знал его, как знают собственную тень. А этот... этот чужой. Он приходит, когда я перестаю сдерживаться, и забирает меня. Он стирает мои мысли, мою волю, мои воспоминания. Он приходит как приступ, как удар молнии, как чёрная вода, что смыкается над головой. Я не знаю его имени, не знаю, откуда он взялся. Может, он всегда был во мне, просто ждал, когда я ослабну. А теперь он растёт, как опухоль, как зверь, который сожрал мои воспоминания и хочет сожрать всё остальное. Я боюсь его. Боюсь, что однажды он возьмёт верх окончательно, и тогда от меня не останется ничего, кроме гнева.

[indent]Я не помню, как добрался сюда. Не помню, сколько выпил. Не помню, кто открыл мне дверь. Всё, что осталось, — это его лицо передо мной и моя рука на его горле. Это не я. Это кто-то другой. Но он во мне. И он требует. Требует правды. Требует крови. И я не знаю, как долго смогу ему противостоять.

[indent]Внутри всё клокочет так, что я чувствую жар даже в кончиках пальцев. Найл что-то пищит, оправдывается, но его голос доносится как сквозь вату. Я слышу только отдельные слова — «не понимаю», «нормальный», «отпусти», — и от каждого из них гнев поднимается выше, как раскалённая лава по вулкану. Готов прорваться. Готов сжечь всё на своём пути. Его лицо — бледное, перекошенное от страха, с этой вечной дрожью. Я не могу его отпустить. Не могу и не хочу. Он для меня — всё. Самое светлое, что было в моей поганой жизни, и самое тёмное, что держит меня в этой ярости. Я как будто разорван пополам: одна половина хочет прижать его к себе и никогда не отпускать, другая — сдавить горло и смотреть, как гаснут его глаза. И обе половины правы. Обе мои.

[indent]Я держу его за горло и чувствую, как под моими пальцами хрупкая жизнь. Ещё немного — и он перестанет дышать. Эта мысль должна приносить удовлетворение, но вместо этого мне хочется разжать руку. Мне хочется, чтобы он остался. Потому что без него я не знаю, кто я. Без него я — только гнев, только пустота, только то, что сделал со мной отец.

[indent]Он продолжает лгать. «Я нормальный». «Не понимаю, о чём ты». Каждое слово — как бензин в костёр. Я знаю, что он гей. Знал всегда. С того самого дня, как он посмотрел на меня в детстве и покраснел. Я давал ему шанс за шансом признаться, а он снова и снова выбирал ложь. И это бесит даже больше, чем его трусость. Почему он не может просто сказать правду? Почему я должен выдирать её из него, как признание у врага? Он же видит, что я на грани. Видит и всё равно врёт. Сука.

[indent]Сжимаю горло сильнее, чувствую, как под пальцами бьётся его пульс — частый, испуганный, как у птицы. Второй рукой упираюсь в стену рядом с его головой. Мне хочется, чтобы он почувствовал: я не уйду, пока не услышу правду. Пока он не перестанет быть этим жалким, дрожащим куском лжи. Пока не станет собой. Хотя бы на секунду.

[indent]— Хватит пищать, как сраная помойная крыса — голос хриплый, низкий, как скрежет металла. Я сам едва его узнаю. Это не я. Это тот, кто проснулся внутри, когда гнев снова взял верх. Тот, кто украл мои воспоминания. Тот, кто стоит за моим плечом и нашёптывает: «Он твой. Всегда был твоим. Возьми его». Я трясу головой, отгоняя шёпот. Но он не уходит. Он усиливается. Он заполняет череп, как дым — лёгкие.

[indent]— Ты не выбрал. Ты, сука, не выбрал! Я дал тебе варианты — и так и не услышал ответ. Ты вообще когда-нибудь отвечаешь на вопросы, или у тебя в глотке только ложь и этот твой писк? — я смотрю ему в глаза, не моргая. Хочу, чтобы он увидел: я не шучу. Всё зашло слишком далеко. Я на пределе. Мои внутренности — как раскалённая печь, и каждая новая ложь добавляет туда угля. Я чувствую, как кожа горит изнутри, как мышцы сводит от напряжения. Ещё немного — и я не выдержу.

[indent]— Нормальный. Нормальный, нормальный, я нормальный — Передразниваю его, растягивая слова, как грязную тряпку — Фу, блядь. Как тебе не противно от собственного голоса? Ты сам-то слышишь, как это звучит? Как будто тебе засунули в рот дохлую рыбу и заставили говорить — дышу тяжело. Воздух выходит рваными толчками, смешивается с его дыханием. Я упираюсь лбом в его лоб — сильно, до боли. Закрываю глаза. Внутри — вой. Не только мой. Голос отца. Голос Найла. Голос того, кто когда-то был мной до всего этого. И среди них тихий, вкрадчивый шёпот: «Он твой. Ты знаешь, что делать». Я не хочу знать, кто это. Но я уже знаю. Это тот, кого я породил своим гневом. Тот, кто придёт, когда я перестану сдерживаться. И сейчас он очень близко.

[indent]— Найл, Найл, Найл... — шепчу, не открывая глаз — Какой же ты трусливый, мерзкий и гадкий маленький червяк — отстраняюсь. Сжимаю горло крепче, так, что он не может вдохнуть. Пусть почувствует. Пусть постоит на краю. Может, тогда он перестанет лгать. Может, тогда он поймёт, что я не отступлю. Что я буду давить, пока он не сломается. Или пока я не сломаюсь. Что наступит раньше — я не знаю.

[indent]— Как ты вообще живёшь? Как существуешь? Тебя тошнит по утрам, когда ты смотришь на себя в зеркало? М? Ты сраный мелкий вредитель, который не даёт жить ни себе, ни другим. Что с тобой, сука, не так? — я приближаю лицо. Голос падает до низкого, опасного рычания. В висках стучит. Кровь кипит. Кажется, ещё немного — и у меня лопнут сосуды в глазах — Ты сидел в тюрьме столько лет? Ты постоянно в гневе, настолько, что не можешь себя контролировать? На тебя мать смотрит с постоянным разочарованием — или она сейчас, блядь, овощ? А может, отец... — я резко замолкаю. Нет. Не про отца. Эта тема — как болото, которое затягивает. Как зыбучий песок, который уже однажды сомкнулся над головой. Я чувствую, как внутри что-то обрывается, и я ослабляю хватку — самую малость, чтобы он смог набрать воздуха. Но руку не убираю. Не могу. Пальцы не разжимаются. Это уже не я. Это он — тот, кто держит.

[indent]— Так что с тобой не так, Найл? Какого хера ты... ТАКОЙ?! — это крик. Яростный, громкий, отчаянный. Он вырывается из самого нутра. Я чувствую, как моё тело каменеет, как мышцы напрягаются до предела. И вместе с этим — что-то ещё. Что-то, чего я не испытывал давно. Настоящее. Сильное. Пугающее.

[indent]Возбуждение.

[indent]Оно разливается от паха вверх, заполняет грудную клетку, бьётся в висках вместе с пульсом. Я не понимаю, откуда оно. Почему сейчас. Но оно здесь. Живое. И оно пугает меня так же сильно, как мой гнев. Потому что это возбуждение — не от злости. Оно — от него. От Найла. От этой близости, от его дрожи, от его запаха, от того, как он смотрит на меня испуганными глазами. И я не знаю, что с этим делать. Не умею. Не хочу.

[indent]Я смотрю на его бледное лицо, на трясущиеся губы, на шею под моей рукой. И чувствую, как гнев и желание сплетаются в один тугой узел, который вот-вот разорвётся. В этот момент я готов на всё. Сломать его. Сжать сильнее. Поцеловать. Убить. Я не знаю. Я ничего не знаю.

[indent]Где-то на краю сознания — тихий, вкрадчивый шёпот: «Отпусти. Или добей. Выбери уже». Я трясу головой, отгоняя его. Это не я. Это тот, кто живёт внутри моего гнева. Тот, кто просыпается, когда я перестаю контролировать. Тот, кто украл у меня память в баре. И сейчас он снова рядом. Ждёт. Его терпение заканчивается. Я чувствую, как он давит изнутри, как требует выхода, как тянет мои руки, чтобы они сжались сильнее. Он хочет крови. Хочет, чтобы я довёл начатое до конца. И я не знаю, сколько ещё смогу ему сопротивляться.

[indent]Но я не дам ему. Пока не дам.

[indent]— Ну? — хриплю я, сквозь сжатые зубы — Отвечай, сука. Или я сам выбью из тебя ответ. Или выжгу его. Или выцарапаю. Но ты мне скажешь. Ты мне всё скажешь. Прямо сейчас— моя рука на его горле сжимается снова. Сильнее. Ещё сильнее. Я вижу, как его лицо краснеет, как глаза расширяются. И что-то внутри меня — то самое, тёмное, — улыбается. Ему нравится. Ему всегда нравилось. И мне, сука, тоже.

[indent]Он опять ноет. Опять вываливает на меня своё самобичевание, как будто это что-то изменит. Как будто если он назовёт себя трусом и неудачником, я вдруг отступлю, растаю, скажу: «Ой, ну ладно, братец, раз тебе так плохо, иди обниму». Нет, блядь. Не выйдет. Я вижу каждую его уловку, каждый его манёвр. Он уходит от ответа, как загнанный в угол зверь, который пытается притвориться мёртвым. Но я не охотник, которого можно обмануть. Я — тот, кто загнал его сюда. И я не уйду, пока не вырву то, за чем пришёл. Он может ныть сколько угодно, может лить слёзы, может строить из себя святую жертву — мне насрать. Я жду. Я умею ждать. Четырнадцать лет в камере научили меня терпению, о котором он даже не догадывается. Только вот моё терпение сейчас трещит по швам, и каждая его слеза, каждая его жалоба — как камень, который он кидает в и без того перегруженную лодку.

[indent]Только вот вырывать всё труднее. Потому что внутри меня — не только гнев. Там — что-то ещё. Что-то, что я не могу контролировать. Оно шевелится, как зверь в берлоге, как чужая рука у меня под рёбрами, и я чувствую его дыхание — холодное, тяжёлое, нетерпеливое. Оно ждёт. Оно всегда ждёт. Когда я срываюсь в драке. Когда я теряю память. Когда я оказываюсь здесь, у его двери, с рукой на его горле, и не помню, как добрался. Оно приходит, как прилив, как чёрная волна, и я боюсь, что однажды оно просто останется. Займёт моё тело, мои руки, мои губы — и уже никогда не уйдёт. И тогда от меня останется только гнев. Только этот чужой, нечеловеческий гнев, которому всё равно, кого ломать. Он уже ломал. В баре, у того стола, я видел его работу — отражение в глазах Альби, кровь на костяшках, провал в памяти. Я знаю, что он способен на всё. И самое страшное — я знаю, что часть меня его ждёт. Часть меня хочет, чтобы он снова взял верх, чтобы я перестал чувствовать, перестал думать, перестал быть собой.

[indent]Я сжимаю челюсть, пытаюсь заставить себя дышать. Медленнее. Глубже. Но воздух не идёт. Он застревает в горле, как будто я тоже задыхаюсь — вместе с ним, за компанию. Я не должен был приходить. Я знал, что так будет. Знал, что он снова начнёт вилять, снова включит свою вечную пластинку «я жалкий, я ничтожный, пожалей меня». И знал, что я взорвусь. Знал и всё равно пришёл. Потому что не мог не прийти. Потому что он — единственный человек на этой земле, который может разжечь во мне этот огонь с полоборота. Единственный, кто держит меня в этом аду. И единственный, кто мог бы из него вытащить — если бы перестал лгать. Но он не перестанет. Я знаю это так же точно, как знаю, что солнце встанет утром. Он будет лгать, пока не сдохнет. Будет прятаться, пока не останется ничего, за чем можно прятаться. Будет мучить меня — и себя — до последнего вздоха. И мысль о том, что это никогда не закончится, сводит меня с ума сильнее, чем всё остальное.

[indent]Но он не перестанет. Я вижу по его губам, по его глазам — не перестанет. Он будет пищать, оправдываться, вываливать на меня свои несчастные книжки и свою несчастную жизнь. Будет корчить из себя жертву, пока я не сломаю ему шею. И это бесит так сильно, что я готов на всё. На всё. Лишь бы он замолчал. Лишь бы он наконец открыл рот и сказал то, что я жду уже столько лет. Но он не скажет. Он будет кружить, как сраный стервятник, будет клевать меня своими жалобами, пока я не истеку кровью. И я начинаю думать, что, может, так и есть. Может, он для того и вернулся. Не для того, чтобы попросить прощения. Не для того, чтобы всё исправить. А для того, чтобы добить меня окончательно. Чтобы смотреть, как я разваливаюсь на куски, и ждать, когда от меня останется только гнев. Только тот самый зверь, которого он сам же и разбудил.

[indent]Он говорит про свою учёбу. Про свои книги. Про то, что он никто. И это не ответ. Это не то. Я не об этом спрашивал. Не об этом. Мне плевать на его книги, на его редактора, на его карьеру. Всё это — шелуха, за которой он прячется. Мне нужно другое. Мне нужно, чтобы он перестал быть этим скользким, бесхребетным слизняком и стал собой. Хотя бы на секунду. Хотя бы здесь, со мной, без свидетелей. Но он не может. Или не хочет. И от этого моя ярость поднимается всё выше, как раскалённый пар, который вот-вот разорвёт котёл. Ещё пара таких слов — и я выпущу его наружу. Ещё одна жалоба — и я сомкну пальцы. Ещё один всхлип — и я покончу с этим раз и навсегда. Потому что если он не может быть со мной откровенным, если он не может открыть рот и выложить правду, тогда какой вообще смысл? Какой смысл во всём этом? В этой чёртовой игре, которая длится уже столько лет? Лучше закончить её сейчас. Лучше поставить точку. Лучше сжать — и всё. Тишина. Наконец-то тишина.

[indent]— Ты думаешь, я пришёл сюда слушать про твои книги? — рявкаю я — Ты реально, блядь, думаешь, что мне есть дело до того, что там у тебя с твоим редактором? Ты вообще понимаешь, зачем я здесь? Зачем я прихожу снова и снова? Неужели не вдупляешь? — я не жду ответа. Я знаю, что он не ответит. Он только сильнее вожмётся в стену, как будто она может его спасти. Как будто эта холодная штукатурка способна защитить его от меня. Нет. Не способна. Ничто его не защитит. Я держу его за горло, и я чувствую, как его жизнь бьётся под моими пальцами — быстрая, испуганная, хрупкая. И это чувство — странное. В нём есть что-то почти нежное. Почти. Но я не позволю себе это почувствовать. Я не позволю себе слабость. Потому что слабость — это то, что приведёт к очередному провалу. А я не хочу проваливаться. Не сейчас. Не с ним.

[indent]— Я прихожу, потому что ты — единственный, кто делает меня ТАКИМ. Единственный, кто умеет вывернуть меня наизнанку. И я ненавижу тебя за это. Ненавижу так, что готов убить. И в то же время... — я замолкаю. Слова застревают — В то же время ты — единственный, кто делает меня живым, СУКА! — я смотрю на него. Не моргая. Внутри всё дрожит — но не от страха. От понимания: я только что сказал больше, чем хотел. Больше, чем можно. И теперь назад не отыграть. Эти слова уже повисли между нами, как приговор. Как признание. И я не знаю, что с ними делать. Может, он их не расслышал? Может, он слишком занят своим страхом, чтобы понять? А может, услышал — и теперь у него есть ещё одна причина бояться меня ещё сильнее. И эта мысль причиняет боль. Настоящую. Жгучую. Я не хочу, чтобы он боялся. Но я не умею по-другому. Я умею только это — давить, требовать, сжимать. Потому что всё, что я знаю о близости — это насилие. И всё, что я знаю о любви — это боль.

[indent]В Найл снова спрашивает, что я хочу услышать.

[indent]И я взрываюсь. Цепляюсь за это.

[indent]— Правду, Найл! Я хочу услышать правду! Не про твои книги, не про твою учёбу, не про то, какой ты несчастный. Я хочу, чтобы ты открыл рот и сказал мне, кто ты. Без своей сраной лжи. Без своих оправданий. Просто. Скажи. Мне — мой голос срывается в хрип. Я сжимаю его горло крепче — уже не контролируя силу. Мне хочется, чтобы он понял: это не вопрос. Это требование. И я не уйду, пока не услышу. Пока он не выговорит это вслух. Пока он не признается — не мне, а самому себе. И мне плевать, сколько это займёт времени. Я готов стоять здесь всю ночь. Готов сжимать его горло до рассвета. Готов на всё. Лишь бы он перестал лгать.

[indent]Его губы так и дрожат, как будто правда уже там, на языке, готовая сорваться. Но он её глотает. Опять. И это сводит меня с ума. Я вижу, как он борется с собой. Вижу, как слова подкатывают к горлу — и останавливаются. И я ненавижу его за это. Ненавижу за каждую секунду этого молчания, за каждую невысказанную правду, за каждый раз, когда он выбирает ложь вместо меня.

[indent]— Ты сам выбрал это — шепчу я — Сам. Никто тебя не заставлял. У тебя было всё. Семья. Талант. Люди, которые верили в тебя. И ты всё это растоптал. Не потому что ты трус. А потому что тебе так удобно. Удобно быть жертвой. Удобно ныть. Удобно сидеть в своём дерьме и делать вид, что весь мир против тебя. Но я не против тебя, Найл. Я был за тебя. Всегда. А ты... ты плюнул мне в лицо — я наклоняюсь ближе. Мои губы почти касаются его щеки. Я чувствую его запах — пот, страх, что-то ещё, знакомое. И от этого внутри всё переворачивается.

[indent]— И теперь я хочу только одного. Чтобы ты перестал быть тем, кем стал. Чтобы ты вспомнил, кем был. Чтобы ты открыл рот и сказал мне правду. Свою. Без моей подсказки. Без чужой. Свою собственную — моя рука ослабляет хватку — самую малость. Я даю ему воздух. Даю шанс. Я не знаю, сколько ещё продержусь. Шёпот внутри усиливается. «Он не скажет. Он не может. Сломай его. Добей. Или убей». Я трясу головой, отгоняя его. Но он не уходит. Он смеётся. Он знает, что я слабее, чем кажусь. Знает, что я не хочу его убивать. Но он — тот, кто внутри меня, — хочет. И его голос становится всё громче. Всё настойчивее. Всё темнее.

[indent]— Ну? — хриплю я — Я уже устал ждать — и внутри меня — темнота. Она растекается, как чернила в воде, заполняет каждую клетку. Я чувствую, как она берёт верх. Как мои пальцы сжимаются сами. Как воздух становится гуще. И я не знаю, что будет раньше — его правда или мой взрыв. Я не знаю, кто победит. И от этой неизвестности мне страшнее, чем от всего, что было в моей жизни. Потому что в этот раз на кону не только моя злость. На кону — он. На кону — мы. И я не знаю, сколько ещё смогу удерживать эту черту, за которой начинается необратимое.