[indent]Как же я радовался тому, что Кристиан принял моё предложение. Это было иррационально, по-детски, но внутри всё ликовало. Я ехал на работу после нашего разговора, и город за окном казался мне ярче, чем обычно. Даже вечные пробки не раздражали. Даже навязчивый звонок из фонда по поводу какого-то несогласованного отчёта не мог испортить мне настроение. Он остался. Он был в моём доме. И пусть я не обольщался — он пришёл не за мной, не за моей любовью, не за тем, чтобы восстановить то, что было разрушено. Он пришёл за помощью. Но для меня это не имело значения. Важно было только то, что он в безопасности. Что он не лежит в каком-нибудь вонючем притоне, не тянется дрожащими пальцами к новой дозе, не стоит на краю пропасти, в которую я так боялся его потерять.

[indent]Я не собирался пользоваться его слабостью. Нет. Эта мысль вызывала во мне почти физическое отторжение. Как бы крепко я его ни обнимал, как бы сладко ни звучал его голос, как бы нежно он ни касался губами моей шеи — я не имел права. Он был ранен. Он был зависим. И если бы я позволил себе переступить черту, я стал бы ничем не лучше того, кто ломал его. Я хотел, чтобы Крис расслабился. Чтобы он почувствовал, что есть место, где от него ничего не требуют. Где не нужно притворяться. Где можно просто дышать. Я хотел, чтобы он понял, что жизнь без наркотиков существует. Что она может быть тихой, спокойной, наполненной светом. И я был уверен, что в моём доме он не посмеет принимать. Не из страха. А из уважения. Потому что я верил в него. Потому что я видел в нём не наркомана, а человека.

[indent]В тот день я долго держал его в объятиях. Слишком долго. Его пальцы впивались в мою спину, его слёзы обжигали кожу, его дыхание — тёплое, прерывистое — касалось моей шеи. Я гладил его по голове, шептал, что всё будет хорошо, что он не один, что я рядом. И я чувствовал, как моё сердце разрывается между желанием никуда не отпускать и пониманием, что нужно идти. Работа не ждала. Новая благотворительная программа, открытие филиала фонда — всё это требовало моего присутствия. Я не мог подвести людей, которые на меня рассчитывали. Поэтому я мягко отстранился, заглянул в его заплаканные глаза, улыбнулся — так, как умел только для него, — и отвёл в гостевую спальню.

[indent]Комната была светлой, просторной, с собственным санузлом. Я показал ему, где лежат полотенца, дал пару чистых футболок, которые могли сойти за домашнюю одежду, и уехал. По пути позвонил своему личному шопперу. Тот уже привык к моим нестандартным просьбам, но, кажется, всё равно удивился, когда я продиктовал размеры Криса и попросил закупить целый гардероб — от белья и домашней одежды до джинсов, рубашек, пары пиджаков и вещей для сна. Я выслал несколько фотографий его стиля — у меня сохранились снимки со времён наших отношений, — и добавил, что нужно купить всё самое мягкое, самое удобное, самое комфортное. Мне было всё равно, сколько это будет стоить. Мне было важно, чтобы Крис чувствовал себя в моём доме как у себя. Лучше, чем у себя.

[indent]Вечером я задержался. Поздний ужин с клиентами, потом ещё какая-то летучка, которая затянулась до ночи. Я забрал пакеты с одеждой и вернулся домой уже далеко за полночь. В квартире было тихо. Кристиан спал. Я не стал его будить, просто оставил пакеты у двери его комнаты, а утром — уже убегая на очередную встречу — поставил на стол завтрак. Омлет, свежие круассаны, фрукты. Рядом положил банковскую карту. И записку. Короткую, набросанную второпях: «Не смущайся. Пользуйся всем, что нужно. Увидимся вечером. И.» Я не знал, возьмёт ли он её. Не знал, сможет ли принять помощь так, чтобы это не ударило по его гордости. Но я надеялся.

[indent]Эти пять дней пролетели как одно мгновение. Мы почти не виделись. Только пару раз поужинали вместе — и то я сидел за столом с ноутбуком, отвечая на бесконечные письма, пока Крис ковырялся в своей еде. Открытие филиала фонда навалилось на меня всей своей массой — договоры, подрядчики, спонсоры, волонтёры. Я приходил домой поздно, уходил рано. Иногда мне казалось, что я вижу Криса только мельком — в коридоре, на кухне, на балконе. Но даже этих секунд хватало, чтобы заметить: он меняется. Осунувшееся лицо начало наполняться жизнью. Щёки уже не были такими впалыми. Под глазами посветлело. Он всё ещё был хрупким, всё ещё был бледным, но в нём появилось что-то новое. Что-то похожее на надежду. И я был счастлив. Потому что ради этого стоило терпеть всё — и усталость, и недосып, и работу на износ.

[indent]Сегодня я пообещал вернуться раньше. И сдержал слово. Уже в лифте я почувствовал запах. Сначала подумал, что показалось. Но когда двери открылись на моём этаже, в нос ударил густой запах дыма. Сердце ёкнуло. Я ускорил шаг, распахнул дверь и ворвался в квартиру. Пронзительный писк пожарной сигнализации резал уши. Я быстро прошёл на кухню. И замер в дверях.

[indent]Кристиан стоял возле открытой духовки. Из неё валил густой серый дым, застилая кухню. На плите валялись пустые упаковки от курицы, какие-то приправы, пара ножей. Стол был накрыт — красиво, для двоих. Свечи, салфетки, бокалы. Я не мог поверить своим глазам. Он приготовил ужин. Вернее, попытался. Мои губы дёрнулись в улыбке, и я не смог её сдержать.

[indent]— Решил стать шеф-поваром? — я рассмеялся. Честно, от всей души. Это было до того трогательно, до того по-детски, что у меня защемило где-то под рёбрами. Я быстро открыл окна, выключил сигнализацию, взял кухонные варежки и вытащил противень. На нём лежало нечто обугленное, чёрное, едва напоминающее курицу. Рядом — такие же угольки, которые, видимо, когда-то были овощами — Впечатляет — я снял варежки, взял нож и вилку. Разрезал «произведение искусства». Внутри мясо оказалось подозрительно розовым. Я подцепил кусочек вилкой, попробовал и едва не закашлялся от смеха.

[indent]— Ммм, мне кажется, что она плохо прожарена — я жевал, улыбаясь, и не чувствовал вкуса. Только нежность. Только благодарность за то, что он вообще решился на этот подвиг. Для меня это значило больше, чем самый изысканный ужин.

[indent]— Не расстраивайся. Я польщён. Давай лучше выпьем вина. У меня завтра выходной — наконец-то. И я могу себе позволить расслабиться — я отложил вилку и бросил взгляд на стол — Я вижу там салат. Салат, сыр и вино — идеально. Но что это на тебя нашло? Ты и яичницу умудрялся спалить, а тут — курица — я снова рассмеялся, качая головой. Подошёл к столу, взял бутылку вина, которую он, видимо, нашёл в моём баре, и разлил по бокалам. Внутри всё пело. Не из-за вина. Из-за него. Из-за того, что он здесь. Что он пытается жить. Что он не сдался. И где-то глубоко, под слоем усталости и вечной осторожности, я снова позволил себе мечтать. Самую малость. О том, что однажды он останется. Не ради помощи. Не ради спасения. А просто потому, что захочет быть рядом.

[indent]Я украдкой взглянул на него, стоящего посреди дымной кухни с растерянным видом, и вдруг осознал, насколько сильно мне не хватало этого. Не его попыток готовить. Не этих бытовых сцен. А самого ощущения, что в моём доме есть кто-то живой. Что вечером меня ждут не только холодные стены и ровный гул кондиционера, а человек, ради которого хочется возвращаться раньше. Пусть даже он спалил курицу до углей. Пусть даже перепутал приправы и забыл выключить духовку. Всё это было такой малостью по сравнению с тем, что он просто был здесь. И впервые за долгие месяцы я не чувствовал себя одиноким. Впервые мне не хотелось сбежать в работу, чтобы заглушить тишину пустых комнат. Мне хотелось просто стоять здесь, смеяться, пить вино и делать вид, что всё это по-настоящему. Что он мой. Что у нас есть завтра. Что мы снова нашли друг друга.

[indent]И пусть я знал, что это лишь иллюзия, я позволил себе в неё поверить. Хотя бы на этот вечер. Хотя бы на минуту. Потому что такие моменты случаются слишком редко, и они стоят любых разочарований.

[indent]Я не мог перестать улыбаться. Вся эта сцена — обугленная курица, растерянный Кристиан, его дрожащие пальцы, которыми он только что касался моего лица, — складывалась в нечто настолько тёплое, настолько живое, что у меня перехватывало дыхание. Я не чувствовал ни злости, ни разочарования, ни досады. Только счастье. Глупое, иррациональное, всепоглощающее счастье от того, что он здесь, что он пытается, что он жив. Я всегда был рациональным человеком. Всегда жил сегодняшним днём, не оглядываясь назад и не загадывая наперёд. И сейчас мой сегодняшний день — это он. Его попытка приготовить ужин, его бесконечные извинения, его сбивчивое дыхание и этот запах гари, который почему-то казался мне почти уютным, потому что он — часть его. Я не обманывал себя. Где-то на краю сознания всё ещё теплилась мысль, что это ненадолго. Что он всё ещё любит другого. Что его зависимость никуда не делась. Но я не позволял этой мысли взять верх. Не сейчас. Сейчас я просто счастлив, и это всё, что имело значение.

[indent]Его смущение заливало кухню сильнее, чем дым, который ещё не до конца выветрился. Он стоял передо мной — взлохмаченный, с красными от волнения щеками, с этим виноватым взглядом, который так хотелось стереть поцелуем. И я ловил себя на том, что не могу отвести от него глаз. В нём было что-то новое. Или, может, хорошо забытое старое. Та самая искра, которую я так любил в нём раньше. Сейчас она снова пробивалась сквозь всю эту боль, сквозь зависимость, сквозь усталость. И от этого моё сердце заходилось в бешеном ритме. Я вдруг подумал, что готов отдать всё, лишь бы он продолжал так смотреть на меня — с этой смесью неловкости и нежности, с этим отчаянным желанием быть хорошим. Он старался. Для меня. И это значило больше, чем любой идеально приготовленный ужин. Больше, чем все слова благодарности. Больше, чем всё, что он мог бы мне дать.

[indent]Когда его пальцы коснулись моего лица, я едва не зажмурился. Это было мимолётное, почти невесомое прикосновение, но оно пронзило меня насквозь, как разряд электричества. Он заправил выбившуюся прядь за ухо, провёл кончиками пальцев по моей щеке, по скуле. Я чувствовал, как каждая точка соприкосновения вспыхивает жаром, как по коже бегут мурашки, как дыхание перехватывает где-то в горле. А затем его подушечка коснулась моих губ. Всего на мгновение. Но этого хватило, чтобы я почувствовал, как внутри всё плавится, как низ живота наливается тяжёлым, горячим желанием. Я не смел пошевелиться. Не смел даже вдохнуть. Всё, чего я хотел в этот момент, — прикусить его палец, поймать губами, потянуть на себя и впиться в его рот так, чтобы он забыл обо всём. Чтобы забыл, где заканчивается он и начинаюсь я. Но я не сделал этого. Просто стоял, боясь спугнуть момент, чувствуя, как моё тело отзывается на него с такой силой, что под коленями дрожит. Он отдёрнул руку слишком быстро. Слишком резко. И я остался с этим электрическим послевкусием на губах, с этим огнём под кожей, с этим невыносимым желанием, которое пришлось прятать за улыбкой.

[indent]— Слушай, лучшая благодарность — это твоё выздоровление, душевное выздоровление. Ты мне ничего не должен, мне и не нужно ничего. Я просто захотел помочь, и помогаю. А всё, что требуется от тебя, — принимать помощь и успокаиваться — мой голос звучал мягче, чем я ожидал. Я отставил бутылку вина на столешницу и взял два бокала за тонкие ножки, сжимая их в одной руке. Второй подхватил ломтик сыра — того самого, который он всегда выбирал, когда мы ужинали вместе. Подошёл к нему ближе, чувствуя, как внутри всё вибрирует от этой близости, но стараясь не показывать. Мне хотелось обнять его, стереть это выражение вины с его лица, но я ограничился мягкой улыбкой.

[indent]— Прекрати тараторить, всё в порядке. И ничего не нужно убирать, всё это не важно. Просто выпей со мной вина, поговори ни о чём. И уж точно не о работе. Я ужасно устал, а теперь мне легче и спокойно — я поднёс ломтик сыра к его губам. Мои пальцы едва не дрожали, но я удержал их — Твой любимый — он принял сыр, и я протянул ему бокал. Затем поднял свой и легко чокнулся с его бокалом. Сделал большой, долгий глоток. Вино тёплое, терпкое, и оно разлилось по телу приятной волной. Я почувствовал, как напряжение в плечах постепенно отпускает. Или, может, дело не в вине, а в Кристиане.

[indent]— И знаешь, хорошо, что нет полноценной еды. Я слегка опьянею и смогу к тебе приставать, а оправданием будет служить то, что ты не смог меня нормально накормить — я подмигнул и тут же мягко рассмеялся, чтобы он не воспринял это всерьёз — Это шутка. Я не собираюсь на тебя давить, если ты сам того не захочешь, конечно — сделал ещё глоток. Внутри всё переворачивалось, дыхание сбивалось, но я держал себя под контролем. Поэтому отвёл взгляд, допил бокал до дна и пошёл к столу, чтобы снова наполнить. Мне нужно было хотя бы на секунду увеличить дистанцию, иначе я не ручался за себя. Я заметил, как красиво он накрыл на стол — свечи, салфетки, бокалы. Всё это было так трогательно, что у меня щипало в глазах. Он старался. Для меня. И от этого моё сердце наполнялось такой нежностью, что становилось трудно дышать.

[indent]Мои пальцы, сжимавшие ножку бокала, побелели от напряжения. Я чувствовал, как кровь стучит в висках, как по телу разливается горячая волна, оседая где-то внизу живота. Стоило ему оказаться ближе, и воздух между нами становился плотным, словно перед грозой. Я поймал себя на том, что разглядываю его губы — приоткрытые, влажные после вина, — и представляю, каково это: накрыть их своими, прикусить нижнюю, услышать его тихий выдох мне в рот. Это было почти невыносимо. Настолько, что пришлось на секунду прикрыть глаза и сделать глубокий вдох, чтобы не сорваться. Когда я передавал ему бокал, наши пальцы соприкоснулись, и по коже пробежал электрический разряд. Я видел, как его ресницы дрогнули. Он тоже это почувствовал. И от этого стало только труднее. Я хотел его. Так, как не хотел уже очень давно. Не просто физически — хотя и это тоже. Я хотел прижать его к себе, зарыться лицом в его волосы, почувствовать, как его сердце бьётся о мою грудь. Хотел подарить ему удовольствие. Но я не двигался. Я стоял и пил вино, надеясь, что оно притупит это безумие, разливающееся по венам.

[indent]— Лучше расскажи, как ты. Мы не говорили всё это время нормально. Тебе стало лучше? — я поднял взгляд, полный надежды, и мягко улыбнулся — Только, пожалуйста, говори правду — зря я снова посмотрел. Желание коснуться его стало почти невыносимым. Я сжимал ножку бокала сильнее, чтобы занять руки. Внутри бушевала целая буря — нежность, страсть, страх, надежда — и всё это смешивалось в один тугой узел где-то под рёбрами. Я понимал, что не имею права на большее. Что он ещё слишком хрупкий. Что я не должен переступать черту, которую сам же и обозначил. Но как же это тяжело. Я сделал ещё один глоток вина, чтобы хоть немного притупить это невыносимое желание. И ждал. Ждал его ответа, как ждут приговора. Потому что от его слов зависело, смогу ли я и дальше держать себя в руках или однажды сорвусь и поцелую его так, как мечтал все эти долгие месяцы.

[indent]Он стоял так близко, что я чувствовал тепло его тела. Слышал его дыхание. Ощущал, как воздух между нами наэлектризован. И мне стоило колоссальных усилий не сократить это расстояние. Я ловил каждое его движение и всё это было до того родным, до того знакомым, что у меня щемило в груди. Я будто вернулся на несколько месяцев назад, в те дни, когда мы были счастливы. Когда он смеялся, не сдерживаясь. Когда он смотрел на меня с тем же теплом, с тем же желанием, которое сейчас, кажется, снова пробивалось сквозь его усталость. И я верил. Верил, что у нас всё может получиться. Что я смогу стать для него тем самым берегом, к которому он прибьётся после всех штормов. Я не знал, так ли это. Не знал, не разрушу ли я себя снова. Но в тот момент мне было всё равно. Потому что рядом с ним я снова чувствовал себя живым. Потому что он был моим сегодняшним днём. И я не хотел думать о завтра.

[indent]Внутри у меня всё поёт. Это странное, почти забытое чувство — когда каждая клеточка тела отзывается на чьё-то присутствие, когда воздух между нами становится плотным и горячим, когда собственное сердце бьётся так, будто пытается вырваться наружу. Я не испытывал этого уже несколько месяцев. С того самого вечера, когда увидел его в клубе с другим. С того самого момента, как понял, что проиграл не просто сопернику, а чему-то тёмному, опасному, чему-то, что было сильнее меня. Но сейчас он здесь. Стоит передо мной, смущённый, растерянный, с этим виноватым взглядом, который я так хочу стереть поцелуем. И я чувствую, как жар поднимается откуда-то из глубины, растекается по венам, затапливает грудь, живот, бёдра. Это не просто возбуждение. Это возвращение к жизни.

[indent]Я боюсь. Этот страх сидит где-то под рёбрами, как заноза, которую невозможно вытащить. Я не психолог. Не друг. Я даже не знаю, кто я для него теперь. Бывший? Спаситель? Удобная гавань, в которой можно переждать шторм? И от этого вопроса внутри всё сжимается. Я не хочу быть просто заменой. Не хочу, чтобы он цеплялся за меня, как за спасательный круг, только потому, что боится утонуть. Но и отказаться не в силах. Слишком долго я мечтал о нём. Слишком сильно скучал. Слишком много ночей провёл, глядя в потолок и вспоминая его улыбку, его смех, его тепло. И когда он рядом, всё это — страхи, сомнения, осторожность — отступает на второй план. Остаётся только он. Только его глаза, его губы, его дыхание.

[indent]Я помню, каким он был, когда мы только начали встречаться. Я помню его смех — искренний, заразительный, который заставлял меня улыбаться даже в самые паршивые дни. Я помню, как он рисовал — самозабвенно, забывая обо всём, и на его лице проступало выражение такого покоя, что у меня перехватывало дыхание. Я помню, как он засыпал у меня на плече, доверчивый и тёплый. Всё это было. И всё это я потерял. Но сейчас, глядя на него, я вижу отголоски того самого Криса. Сквозь усталость, сквозь боль, сквозь зависимость пробивается свет. И я хочу верить, что этот свет не погаснет. Что он сможет выбраться. Что я смогу ему помочь.

[indent]Его улыбка не обманывает меня. Я слишком хорошо его знаю, чтобы не заметить, как дрожат уголки его губ, как он избегает моего взгляда, как его пальцы нервно подрагивают. Это не радость. Это паника, спрятанная за неловкими шутками. И от этого внутри всё переворачивается. Я не хочу, чтобы он прятался. Не хочу, чтобы он снова отгораживался от меня шутками. Поэтому, когда он замолкает, я говорю то, что должен был сказать уже давно.

[indent]— Крис, опять ты всё переводишь в свои шутки. Меня здесь почти не было, чтобы воспроизвести такое влияние — мой голос звучит мягче, чем я ожидал. В нём нет упрёка, только усталость. Усталость от недосказанности, от этих вечных танцев вокруг правды. Я хочу знать, что ему лучше. Хочу услышать это от него самого. Потому что если ему лучше, если он здесь потому, что выбрал меня, а не потому, что убегает от чего-то, — тогда всё остальное не имеет значения.

[indent]И да, он целует меня. Это происходит так неожиданно, что на мгновение я замираю. Его губы касаются моих — сначала осторожно, словно спрашивая разрешения, словно боясь, что я оттолкну его. Но я не отталкиваю. Я не могу. Вся моя выдержка, все мои страхи, все мои «а вдруг» рассыпаются в прах. Я отвечаю. Сначала несмело, а потом всё более жадно. Мои руки сами тянутся к его талии, притягивают ближе, вжимают в себя так, что между нами не остаётся и миллиметра. Я чувствую его тепло, его дрожь, его участившееся дыхание. И своё возбуждение, которое уже невозможно скрыть. Оно упирается в его бедро, и я не делаю ни малейшей попытки отстраниться. Пусть чувствует. Пусть знает, что он со мной делает.

[indent]Эта близость просто сводит с ума. Мои мысли путаются, единственное, что имеет значение — это он. Я хочу его до боли, до дрожи в коленях. Но я не позволяю себе забыть, зачем мы здесь. Не позволяю себе просто взять, не спросив. Его губы движутся на моих, и каждое их движение отзывается электрическим разрядом внизу живота. Я слышу его тихий стон, и от этого звука по позвоночнику проносится новая волна жара. Кожа в том месте, где его пальцы касаются моего лица, горит. По телу бегут мурашки. Мне хочется больше. Хочется всего. Хочется прямо здесь, на этой кухне, среди запаха гари и вина. Но он вдруг отстраняется, и я готов обиженно застонать. Его вопрос — такой простой, такой бытовой — контрастом врывается в это безумие. И вызывает новую волну жара. Новый электрический разряд. Моё дыхание глубокое, рваное. Я поднимаю ладони к его лицу, мягко обхватываю щёки, заглядываю в его глаза. В них сейчас столько всего: желание, страх, надежда. И я хрипло шепчу.

[indent]— Безумно. Ты ведь меня так и не накормил, но у тебя ещё есть шанс всё исправить —  хватаю зубами его нижнюю губу, слегка прикусываю, оттягиваю, чувствуя, как его дыхание сбивается ещё сильнее. Затем снова тянусь к губам, чтобы поцеловать, но замираю в паре миллиметров. Горячее дыхание обдувает его кожу.

[indent]— Но... только если ты поклянёшься мне памятью своего брата, что тебе и правда лучше. И что этот момент — не просто способ забыться. Что ты этого хочешь по-настоящему — я держу себя в руках из последних сил. Это почти невозможно — особенно когда он так близко, когда его губы всё ещё блестят от нашего поцелуя, когда его тело дрожит в моих руках. Но мне жизненно необходимо знать, что ему лучше. Что я не просто обезболивающее. Что я — это я, а не замена героину или что он там принимал. Я не хочу стать ещё одной зависимостью в его жизни. Я хочу быть чем-то большим. Хочу, чтобы он выбрал меня осознанно, а не потому, что ему больше некуда идти — Напомню тебе, чего ты можешь лишиться — улыбка уже не такая мягкая, она возбуждённая, игривая.

[indent]Мне нужно, чтобы он понял, что я не игрушка. Что я не собираюсь быть его таблеткой от боли. И в то же время я хочу, чтобы он видел, что я готов на всё. Что моё тело принадлежит ему, если он выберет меня. Поэтому я отступаю на пару шагов назад. Медленно. Не сводя с него взгляда. Мои пальцы тянутся к пуговицам рубашки. Расстёгиваю одну за другой — не спеша, давая ему время рассмотреть, понять, захотеть. Ткань соскальзывает с плеч, падает на пол. Я вижу, как его взгляд скользит по моему торсу, и от этого становится ещё горячее. Каждая секунда этого раздевания — как пытка. Я хочу его прикосновений, хочу, чтобы он сам снял с меня оставшуюся одежду. Но я жду. Жду, пока он поймёт, что я серьёзен. Затем ремень. Пряжка звякает в тишине. Брюки спускаются вниз, я перешагиваю через них, оставаясь в одном белье, которое уже ничего не скрывает. Возбуждение слишком очевидно, чтобы его прятать.

[indent]— И кстати — я делаю шаг к нему, сокращая расстояние — Даже разрешу тебе меня трахнуть. Так что подумай как следует — мой голос звучит низко, с хрипотцой. Внутри всё кипит, но я сдерживаюсь. Я жду. Жду его ответа. Потому что теперь выбор за ним. И я готов принять любое его решение. Даже если это разобьёт мне сердце снова. Я стою перед ним, обнажённый и уязвимый, и чувствую, как воздух дрожит от напряжения. Его ответ определит всё. И я боюсь, что он снова сбежит. Боюсь, что он не готов. Но ещё больше я боюсь, что он согласится, а потом пожалеет. Потому что тогда я потеряю его навсегда. Но отступать уже поздно. Я сделал свой выбор. Теперь его очередь. Кроме того, даже в таком состоянии я знаю, что не имею никакого права рассчитывать на какое-то обещание совместного будущего. Всё что я могу — это дать всё что в моих силах. Не более. Не давить, не принуждать, не пользоваться его чувством благодарности. И я прихожу к выводу: всё что будет между нами — это его решение.