Одержимость

Глава 1.

Лос-Анджелес, Калифорния. Три месяца после победы над Шан Цунгом.

***

Солнце Калифорнии беспощадно плавило асфальт съёмочной площадки, но Джонни Кейдж не чувствовал жара. Он стоял в центре павильона, окружённый хромакеем ядовито-зелёного цвета, и смотрел в объектив камеры так, словно та была его личным врагом.

— И... мотор!

Джонни не шелохнулся.

В голове было пусто. Не та привычная пустота перед кадром, когда он за секунды собирал себя в образ — нет, это была другая пустота. Тягучая, вязкая, как смола. Она заполняла его изнутри уже несколько месяцев, вытесняя всё, что когда-то делало его живым.

— Мистер Кейдж? — голос режиссёра дрогнул. — Мы снимаем.

— Я знаю, что мы снимаем, Карл, — отозвался Джонни, не поворачивая головы. — Я стою в позе «героической готовности» уже сорок минут. Может, проблема не во мне, а в том, что эта сцена — дерьмо? — слова выходили резкими, колючими. Он сам слышал, как неприятно они звучат — так звучит металл, царапающий стекло. Но ему было всё равно. Вернее, он хотел, чтобы было всё равно.

По площадке прокатился вздох. Кто-то из осветителей тихо выругался. Ассистентка с планшетом прижала его к груди, как щит. Джонни краем глаза видел её побелевшее лицо и знал, что виноват в этом, но остановиться уже не мог.

Режиссёр — лысеющий мужчина с вечно потным лбом по имени Карл Ривз — снял бейсболку и принялся нервно мять её в руках. Он работал с Джонни над тремя фильмами и знал: когда Кейдж начинает философствовать посреди дубля, съёмочный день можно считать законченным.

— Джонни, послушай, — Карл подошёл ближе, понизив голос до заговорщического шёпота. — Я понимаю, что сценарий... не идеален. Но студия требует результат. Мы отстаём от графика на две недели.

— Две недели? — Джонни наконец повернулся. Его голубые глаза, обычно искрящиеся весельем, сейчас напоминали лёд. — А ты не думал, почему мы отстаём? Может, потому что твой сценарист — бездарность, которая пишет диалоги уровня «я должен спасти мир, потому что это правильно»?

— Сценарист — женщина, — тихо поправил Карл.

— Бездарность не имеет гендера!

Джонни сорвал с себя кожаный плащ — реквизит, который должен был выглядеть «круто», но на деле весил как мокрое одеяло, — и швырнул его на пол. Плащ приземлился с глухим шлепком, подняв облачко пыли. Этот звук почему-то принёс мрачное удовлетворение — словно он наконец разбил что-то, что давно пора было разбить.

— Всё, перерыв, — объявил он громко. — Всем перерыв. Идите выпейте кофе. Или текилы. Что у нас там, вторник? Текила — идеально.

Не дожидаясь реакции, Джонни зашагал к своему трейлеру. Его шаги гулко отдавались по бетонному полу павильона. Он чувствовал спиной взгляды — разочарованные, усталые, осуждающие. Раньше это заводило его. Раньше он питался этим вниманием, как растение — солнцем.

Теперь же каждая секунда в этом проклятом павильоне казалась ему пыткой. А взгляды — не топливом, а иглами, впивающимися в кожу.

***

Трейлер встретил его прохладой кондиционера и запахом дорогого одеколона. Джонни захлопнул дверь, прислонился к ней спиной и медленно сполз вниз, пока не оказался сидящим на полу. Идеально отглаженные брюки от Армани смялись. Ему было плевать.

Что со мной не так?

Он задавал себе этот вопрос каждый день на протяжении последних трёх месяцев. С тех самых пор, как вернулся из Академии Ву Ши. С тех пор, как победил Шан Цунга. С тех пор, как спас мир — не в одиночку, конечно, но всё же спас.

Он должен был быть на вершине. Должен был купаться в лучах славы, заключать контракты на миллионы, давать интервью, где с улыбкой рассказывал бы, каково это — быть настоящим героем. Должен был чувствовать себя непобедимым.

Вместо этого — пустота. Огромная, всепоглощающая, высасывающая все соки.

Джонни поднялся, подошёл к зеркалу и вгляделся в собственное отражение. С экрана на него смотрел мужчина с идеальной укладкой, безупречным загаром и голливудской улыбкой, отточенной годами практики. Красивый. Успешный. Богатый.

И абсолютно, тотально, разрушительно пустой внутри.

Он смотрел в собственные глаза и не узнавал их. Это были глаза человека, который забыл, зачем просыпается по утрам. Который забыл, ради чего всё это. Который забыл себя.

— Ты жалок, Кейдж, — произнёс он своему отражению. — Ты спас мир, а теперь не можешь доиграть сцену, где нужно выглядеть круто на фоне зелёного экрана.

Отражение не ответило. Оно просто смотрело на него с той же пустотой.

Джонни отвернулся от зеркала и направился к мини-бару. Рука привычно нашла бутылку бурбона, но он замер, не коснувшись стекла.

Не поможет. Уже пробовал.

Три дня подряд после возвращения он глушил этот бурбон, надеясь выжечь из себя то, что поселилось внутри. Не помогло. Стало только хуже — к пустоте добавилось похмелье, а к похмелью — отвращение к самому себе.

Вместо бурбона он достал телефон. Экран загорелся, показывая десятки пропущенных уведомлений — звонки от агента, сообщения от продюсеров, письма от фанатов. Джонни игнорировал их все. Его палец скользнул к галерее и открыл одно-единственное фото.

Сердце сжалось. Как всегда, когда он смотрел на этот снимок.

Он сам не помнил, когда сделал его. Кажется, в один из последних дней в Академии, перед тем как все разъехались. На фото был Кенши Такахаши. Он стоял у окна, обращённый лицом к закату, и не подозревал, что его снимают. Его профиль был чётким, словно высеченным из камня: высокие скулы, прямой нос, волевой подбородок. Глаза, которые ничего не видели, но, казалось, видели всё. Рука, сжимающая рукоять Сэнто — меча, хранившего души его предков.

Кенши выглядел как воин из легенды. Как самурай, сошедший со старинной гравюры. Как человек, который знает своё место в мире и не сомневается в нём ни секунды.

Чёрт бы тебя побрал, Такахаши.

Джонни увеличил фото, вглядываясь в детали. В изгиб шеи. В линию плеч. В то, как падал свет на его волосы.

Он ненавидел себя за то, что хранил это фото. За то, что смотрел на него каждый день. За то, что просыпался ночью в холодном поту после снов, где Кенши был рядом — так близко, что можно было почувствовать тепло его дыхания.

Это не то, что ты думаешь, — говорил он себе. Это просто... восхищение. Он спас мне жизнь. Мы сражались вместе. Это нормально — думать о ком-то, с кем прошёл через ад.

Но даже сам Джонни не верил в это оправдание.

Потому что Джонни Кейдж никогда не думал о мужчинах «таким образом». Никогда.

Он знал себя. Знал свои вкусы, свои предпочтения, свои привычки. Женщины. Всегда женщины. С подросткового возраста, с первого неуклюжего поцелуя за школьным стадионом, с первой голливудской красотки, упавшей в его постель после премьеры. Он любил женщин — их запах, их смех, их прикосновения, их тела. Это было так же естественно, как дышать.

Именно поэтому происходящее сейчас выбивало его из колеи сильнее, чем любая битва с колдунами и чудовищами.

Ты не гей, — твердил он себе каждую ночь, глядя в потолок. Ты не гей, и это не влюблённость. Это... что-то другое. Уважение. Дружба. Посттравматический синдром, в конце концов.

Но объяснение не приходило. А чувство — приходило. Каждую ночь. Каждое утро. Каждый раз, когда он закрывал глаза и видел перед собой спокойное, сосредоточенное лицо Кенши Такахаши.

Это чувство было похоже на болезнь. Оно разливалось по телу тёплой волной, когда он вспоминал его голос. Оно сжимало грудь невидимыми тисками, когда он думал о том, что Кенши сейчас где-то далеко, живёт своей жизнью и, возможно, даже не вспоминает о нём. Оно заставляло сердце биться быстрее, а дыхание — становиться поверхностным.

Джонни никогда не испытывал ничего подобного. Даже к Кристине. Даже в самые пылкие моменты их страсти.

***

Всё началось не сразу. В Академии Ву Ши было не до рефлексии — они сражались за выживание, тренировались до изнеможения, готовились сначала к турниру, затем к битве с Шан Цунгом. Тогда Джонни просто восхищался Кенши. Его мастерством. Его дисциплиной. Его способностью сохранять хладнокровие даже в самые страшные моменты. Это было нормальное, здоровое уважение к сильному воину. Ничего больше.

Но потом был тот самый момент. Тот, что разделил жизнь Джонни на «до» и «после».

Он до сих пор просыпался в холодном поту, когда воспоминание о нём прорывалось сквозь барьеры, которые Джонни старательно выстраивал. Это был самый страшный момент в его жизни — страшнее, чем любая битва, страшнее, чем любая угроза смерти. Потому что смерть грозила не ему.

Он помнил только обрывки. Крики. Звон стали. Вспышка ярости, от которой всё внутри переворачивалось. И кровь. Много крови.

И Кенши на земле.

Джонни не помнил, какова была его первая реакция. Не помнил, как подхватил его на руки, как тащил сквозь хаос боя. Помнил только, как тряслись его руки, как сердце колотилось где-то в горле, как отчаянно он повторял — то ли Кенши, то ли себе самому: «Держись, слышишь? Держись. Я тебя вытащу». Но вытащить так и не получилось. И только потом Джонни осознал, что обязан Кенши жизнью.

Он закрыл меня собой. Без раздумий. Без колебаний. Отдал своё зрение ради моей жизни.

От этой мысли до сих пор перехватывало дыхание.

Он помнил, как в тот момент что-то сломалось в нём самом. Что-то, что он долгие годы строил — образ неуязвимого, самоуверенного, беззаботного Джонни Кейджа, которому всё нипочём. В тот момент, глядя на окровавленное лицо человека, ставшего ему почему-то бесконечно дорогим, Джонни впервые почувствовал настоящий, парализующий, животный страх потери.

И не только страх. Вину. Огромную, всепоглощающую вину за то, что Кенши пострадал из-за него.

Именно тогда, кажется, всё и началось. Именно тогда Джонни впервые почувствовал то, чему ещё не мог дать название. Не восхищение. Не жалость. И даже не благодарность. Что-то глубже. Что-то, что заставляло его сердце сжиматься при мысли о том, что Кенши мог умереть там, в той лаборатории, и Джонни ничего не смог бы сделать.

Что-то, что заставляло его хотеть быть рядом с ним. Защищать его. Быть достойным его доверия.

И это пугало Джонни больше, чем Шан Цунг со всеми его армиями.

***

Позже, когда угроза оказалась ещё более реальной, когда Кенши даже будучи слепым решил пойти в бой, Джонни сделал то, что удивило даже его самого. Он подошёл к Кенши и вложил ему в руки Сэнто.

— Держи, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. — Я... эм... В общем, это твоё.

Кенши нахмурился. Его слепые глаза под повязкой, казалось, видели его насквозь.

— Зачем ты это сделал? — спросил он тихо.

Джонни пожал плечами, хотя Кенши не мог этого видеть.

— Не знаю. Просто... почувствовал, что так правильно. Этот меч принадлежит тебе. И это небольшая плата за мою спасённую жизнь.

Он врал. И знал, что врёт. Сэнто не был «небольшой платой». Сэнто был частью души Кенши — Джонни видел это, чувствовал это, понимал это каждой клеточкой своего существа. И именно поэтому он должен был его отдать. Потому что это было единственное, что он мог дать человеку, который отдал за него свои глаза.

Кенши долго молчал, сжимая рукоять Сэнто. Его пальцы ласкали эфес с нежностью, которую Джонни никогда раньше не видел.

— Спасибо, — произнёс он наконец. И в этом одном слове было столько всего, что у Джонни перехватило дыхание.

Это был первый момент, когда он понял, что влип.

***

Джонни помнил, как Кенши использовал Сэнто. Ведь, в отличие от него, Кенши никогда не был полностью слепым — не в обычном смысле этого слова. Всё его восприятие было связано с мечом его предков.

Джонни вспоминал, как впервые узнал об этом. Это было в бою против Эрмака. Кенши, сжимая рукоять Сэнто, безошибочно отражал удары, которые наносили с разных сторон. Казалось, он видит всё — каждое движение, каждый жест, каждый вздох. Но когда меч покидал его руку, Кенши снова становился уязвимым. Беспомощным. Зависимым от обострённых чувств — слуха, обоняния, осязания — но всё же не способных заменить зрение.

Джонни не знал всех тонкостей. Не знал, как именно это работает, какие границы у этой способности, насколько далеко простирается «зрение» Сэнто. Знал только то, что видел сам: клинок в руках Кенши — и тот превращается в смертоносную силу, способную сравниться с любым зрячим воином. Без клинка — он остаётся человеком, вынужденным полагаться на иные органы чувств.

И почему-то эта деталь — эта уязвимость, скрытая за маской несокрушимого воина, — трогала Джонни сильнее, чем он готов был признать.

Чёрт, — подумал он, потирая переносицу. Я действительно влип.

***

Теперь, три месяца спустя, Джонни сидел в трейлере, сжимая телефон с фотографией человека, который перевернул его мир с ног на голову, и пытался понять: как, чёрт возьми, он дошёл до такого?

Может, дело в том, что Кенши единственный, кто не купился на мою звёздность? — думал он. Может, в том, что он видел меня настоящего — без камер, без грима, без фальшивых улыбок? Может, в том, что он относился ко мне как к равному, а не как к иконе?

Всё это звучало логично. Но не объясняло того, что происходило с телом Джонни каждый раз, когда он думал о Кенши. Не объясняло жара, поднимающегося от груди к шее. Не объясняло учащённого сердцебиения. Не объясняло того, что ему приходилось сдерживать дрожь в руках, когда он представлял, как прикасается к нему.

Что со мной, мам? — мысленно спросил он женщину, чей портрет стоял на тумбочке в его спальне. Почему я чувствую это к мужчине? Почему именно к нему?

Ответа не было.

Джонни вздохнул, заблокировал телефон и убрал его в карман. Нужно было двигаться. Нужно было что-то делать. Бездействие сводило его с ума, а самокопание разъедало изнутри, как кислота.

Он подошёл к зеркалу, поправил воротник рубашки, пригладил волосы. Нацепил на лицо дежурную улыбку — ту самую, что украшала обложки журналов и плакаты в кинотеатрах. Улыбку, которая говорила: «У меня всё под контролем, детка».

Но глаза в отражении остались пустыми.

***

В дверь постучали. Даже не постучали — поскреблись, как делала его ассистентка Мэнди, когда боялась потревожить «творческий процесс».

— Мистер Кейдж? — её голос был приглушён дверью. — Там... эм... пришёл мистер Голдберг. Он хочет поговорить.

Джонни закатил глаза. Голдберг. Его агент. Человек, который мог продать снег эскимосам и убедить студию заплатить за это двойную цену. Он появлялся только тогда, когда пахло большими деньгами или большими проблемами. Судя по всему, сейчас пахло и тем, и другим.

— Пусть подождёт, — крикнул Джонни, не открывая дверь. — Я занят.

— Он говорит, что это срочно, — в голосе Мэнди звучала паника. — Он говорит, что если вы не выйдете через пять минут, он...

— Что он сделает? — Джонни рывком открыл дверь. — Позвонит моей маме? Мама умерла двадцать лет назад, так что это будет не очень эффективная угроза.

Мэнди съёжилась под его взглядом. Она была хорошей девушкой — расторопной, исполнительной, с вечным выражением тревоги на лице. Джонни иногда забывал, что орёт на неё чаще, чем она того заслуживает.

— Прости, — сказал он, смягчившись. — Не обращай внимания. Где он?

— В переговорной. Ну, в той комнате, где мы обычно обедаем. Я проводила его туда и предложила кофе.

— Молодец. Иди скажи, что я сейчас буду.

Мэнди кивнула и исчезла так быстро, словно за ней гнались. Джонни проводил её взглядом и вздохнул. Ему нужно было взять себя в руки. По крайней мере, для разговора с агентом.

***

Переговорная оказалась обычной комнатой для отдыха, которую временно переоборудовали под встречу: длинный стол, пластиковые стулья, пара бутылок воды и нетронутая чашка кофе перед агентом.

Марк Голдберг был человеком, который выглядел как стереотипный голливудский агент: дорогой костюм, дорогие часы, дорогая улыбка, которая никогда не достигала глаз. Ему было около пятидесяти, но он выглядел на сорок благодаря регулярным визитам к косметологу и, по слухам, лёгкой пластике.

— Джонни! — Голдберг расплылся в улыбке и поднялся со стула, раскинув руки для объятий. — Выглядишь... хорошо. Просто отлично. Бодрый, свежий, готовый работать.

— Сэкономишь время, если перейдёшь сразу к делу, Марк, — Джонни проигнорировал объятия и сел напротив. — Что случилось? Студия хочет разорвать контракт?

— Разорвать контракт? — Голдберг рассмеялся, но смех звучал фальшиво. — С чего бы? Ты — их главная звезда. Проект «Возмездие Дракона» — их флагман на следующий год. Они вложили в него сто миллионов. Никто не собирается ничего разрывать.

— Тогда зачем ты здесь?

Голдберг перестал улыбаться. Он сел, поправил галстук и посмотрел на Джонни с выражением, которое тот не мог расшифровать. Это было что-то среднее между сочувствием и раздражением.

— Я здесь, потому что студия обеспокоена. Ты срываешь съёмки, Джонни. Ты опоздал на площадку четыре раза за последние две недели. Ты отменил два интервью и одно промо-мероприятие. Ты ведёшь себя как... — он сделал паузу, подбирая слово, — как человек, который не хочет здесь находиться.

— Может, потому что я не хочу здесь находиться?

Слова сорвались с языка сами, и Джонни не стал их возвращать. Пусть слышит правду. Пусть хотя бы кто-то её услышит.

Голдберг откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. Его взгляд стал оценивающим.

— Что с тобой происходит, Джонни? И не говори мне «ничего», я знаю тебя пятнадцать лет. Ты не был таким даже после провала «Смертельного Лезвия», а это, прости за откровенность, было худшее, что я когда-либо видел.

Джонни усмехнулся. «Смертельное Лезвие» действительно было провалом. Фильм о наёмном убийце с золотым сердцем, который мстит за смерть... кого-то там. Он даже не помнил сюжет. Помнил только кассовые сборы, которые были настолько плохи, что студия едва не обанкротилась.

— Я в порядке, Марк, — сказал он, откидываясь на стуле. — Просто... творческий кризис. Бывает.

— Творческий кризис? — Голдберг прищурился. — Ты снимаешься в боевике про парня, который спасает мир от инопланетных захватчиков. Какой там творческий кризис?

— Вот именно, — Джонни подался вперёд. Внутри закипала знакомая горечь. — Я снимаюсь в боевике про парня, который спасает мир от инопланетных захватчиков. Я играю героя. А три месяца назад я был героем, Марк. Настоящим. Я сражался с настоящими врагами. Я рисковал настоящей жизнью. И теперь... — он развёл руками, — теперь я должен притворяться, что нарисованный монстр на зелёном экране — это настоящая угроза? Это смешно.

— Но это не тот фильм, который ты хотел снимать, — произнёс Голдберг, и его голос звучал почти сочувственно. Конечно, он не верил в то, что Джонни реально пережил те события, что представил в своём сценарии, но агент устал спорить и решил больше не комментировать подобные высказывания своего подопечного.

Джонни горько усмехнулся. Эта горечь была его постоянным спутником в последние недели.

— Ты прав. Не тот. Я хотел снимать фильм о том, что пережил. О Земном Царстве. О Внешнем Мире. О реальных битвах, реальных героях, реальных монстрах. Я пришёл в студию с идеей, и сценаристы были в восторге. Они говорили, что это будет прорыв. Говорили, что такой истории ещё не рассказывали. Я был готов вложить в этот проект всё — деньги, время, душу. А потом... — он развёл руками, — потом студия всё переиграла. Они сказали, что зритель устал от фэнтези. Что ему нужны инопланетяне, потому что инопланетяне продаются лучше. Они выбросили мой сценарий в мусорку и всучили мне это дерьмо с зелёным экраном и резиновыми монстрами.

Каждое слово давалось с трудом, словно он вытаскивал из себя гвозди, засевшие глубоко под кожей. Это была не просто обида на студию. Это была обида на самого себя — за то, что позволил им это сделать, за то, что не смог отстоять свою правду, за то, что предал то, во что верил.

В комнате повисла тишина. Голдберг смотрел на него с выражением, которое Джонни не мог понять. Это было что-то среднее между жалостью и усталостью.

— Я знаю, Джонни, — сказал он наконец. — Я был на тех встречах. Я видел, как они разнесли твою идею. И да, это было несправедливо. Но так устроен бизнес. Ты сам это знаешь.

— Знаю, — отозвался Джонни. — И именно поэтому я сейчас здесь, а не там, где хотел бы быть.

Голдберг покачал головой.

— Послушай, я понимаю, что ты разочарован. Но ты не можешь просто взять и уйти. У тебя контракт. У тебя обязательства. У тебя... — он сделал паузу, — финансовые проблемы.

Джонни напрягся.

— Какие ещё финансовые проблемы?

— Ты думаешь, я не знаю? — Голдберг прищурился. — Дорогие машины. Дорогой дом. Дорогие вечеринки. Ты тратишь деньги быстрее, чем зарабатываешь. И после развода с Кристиной... — он развёл руками, — тебе нужно держаться за этот контракт, Джонни. Ради себя самого.

При упоминании Кристины что-то в груди Джонни болезненно сжалось. Он отвёл взгляд и уставился в стену.

Кристина. Его жена. Бывшая жена.

Он женился на ней в порыве страсти, уверенный, что это навсегда. Кристина была красивой, умной, амбициозной. Она понимала его. Или делала вид, что понимала. Они были идеальной парой — во всяком случае, так писали в таблоидах.

А потом всё рухнуло.

Кристина ушла от него не потому, что разлюбила. Она ушла, потому что устала бороться. Устала смотреть, как он тратит деньги на бессмысленные покупки, пока их счета тают. Устала убеждать его, что его карьера катится вниз, что он больше не топ-звезда, что пора менять подход.

— Ты не видишь реальности, Джонни, — сказала она в их последний разговор. — Ты живёшь в мире иллюзий. В мире, где ты — король, а все остальные — массовка. Но это не так. Твоя карьера в кризисе. Наши финансы в кризисе. И я больше не могу притворяться, что всё хорошо.

Он тогда не поверил. Назвал её истеричкой. Обвинил в том, что она не верит в него.

А потом она ушла. И забрала с собой не только вещи, но и последнюю иллюзию того, что его жизнь под контролем.

Теперь, три месяца спустя, Джонни понимал, что Кристина была права. Во всём. Его карьера действительно была в кризисе. Его финансы действительно были в руинах. И он действительно жил в мире иллюзий.

Но признавать это перед Голдбергом он не собирался.

— Я в порядке, Марк, — соврал он. — Просто... мне нужно немного времени, чтобы перезагрузиться. Пара дней. Может, неделя. И я вернусь. Договорились?

Голдберг долго смотрел на него, словно пытался прочитать мысли. Потом вздохнул и поднялся.

— Ладно, — сказал он. — Пара дней. Но не больше. И будь на связи. Если ты исчезнешь, студия порвёт контракт, и тогда у тебя будут проблемы посерьёзнее творческого кризиса.

— Понял. Спасибо, Марк.

Голдберг направился к выходу, но остановился у двери.

— И Джонни... — он обернулся. — Что бы там у тебя ни было, разберись с этим. Потому что ещё один сорванный съёмочный день, и даже я не смогу тебя спасти.

Джонни кивнул, не глядя на него.

Когда дверь закрылась, он откинулся на спинку стула и прикрыл глаза.

Разберись с этим, — повторил он мысленно. Но как, если я сам не понимаю, что со мной происходит?

***

Он покинул павильон через час, сославшись на головную боль. На самом деле голова у него не болела — болело где-то глубже, в области, которую он не мог определить. В груди. В душе. В той части его существа, которую он долгие годы успешно игнорировал.

Дорога до дома заняла сорок минут из-за пробок. Джонни вёл свой «Мазерати» — вишнёво-красный, блестящий, притягивающий взгляды — на автопилоте, не замечая ни города за окном, ни музыки, игравшей из динамиков. Мысли его были далеко — за океаном, в горах Японии, где жил человек, которого он так отчаянно пытался забыть.

Дом встретил его тишиной. Джонни не держал прислугу — раньше ему нравилось одиночество, теперь же пустые комнаты казались насмешкой. Он купил этот особняк в Малибу пять лет назад, на пике своей карьеры, чтобы впечатлять гостей и приводить сюда женщин. Теперь он не помнил, когда в последний раз был здесь не один.

В гостиной всё ещё стояли коробки с вещами Кристины — она так и не забрала их все. Джонни обходил их стороной, стараясь не смотреть. Слишком много воспоминаний. Слишком много боли.

Он прошёл на кухню, налил себе воды и сел за барную стойку. Взгляд упал на конверт, лежащий на столешнице. Джонни нахмурился — он не помнил, чтобы оставлял здесь почту. Поднял конверт. Обратный адрес отсутствовал. Внутри что-то было — что-то плотное, размером с открытку.

Джонни вскрыл конверт.

Внутри оказалась фотография. Пожелтевшая от времени, с потрёпанными краями, но всё ещё чёткая. На ней была женщина с добрыми глазами и грустной улыбкой. Его мать.

Джонни замер. Фотографию его матери не мог прислать никто — она умерла, когда ему было двенадцать. Все её вещи давно были либо выброшены, либо хранились в коробках, до которых он не дотрагивался годами. Откуда взялась эта фотография? Кто положил её на кухонный стол?

Он перевернул снимок. На обратной стороне — выцветшими чернилами, неровным почерком — было написано:

«Найди то, что заставляет тебя чувствовать себя живым, сынок. И не отпускай это. Никогда не отпускай».

Почерк матери. Дата — за год до её смерти.

Джонни сглотнул комок, подступивший к горлу. Руки задрожали. Он положил фотографию на стол и уставился на неё, не в силах отвести взгляд. Это не могло быть совпадением. Такие вещи не происходят случайно. Задумался ли он хотя бы на секунду, кто мог это прислать? Да. Но лишь на секунду.

Найди то, что заставляет тебя чувствовать себя живым.

Он закрыл глаза, и перед его мысленным взором всплыло лицо. Не мамы. Не продюсеров. Не фанатов. Не Кристины.

Кенши Такахаши.

Япония.

Горы.

Клан Тайра.

Вот оно, — подумал Джонни, чувствуя, как сердце пропускает удар. Вот почему я не могу сниматься. Вот почему я не могу спать. Вот почему я чувствую эту чёртову пустоту.

Он скучал по нему. Не просто скучал — он был одержим. Каждую ночь он прокручивал в голове их разговоры, их сражения, те моменты, когда Кенши стоял рядом с ним, спина к спине, и они отражали атаки врагов.

Чёрт, — подумал он, потирая переносицу. Я действительно влип.

***

Он открыл глаза и посмотрел на фотографию матери.

— Найти то, что заставляет меня чувствовать себя живым? — прошептал он. — Что ж, мам. Кажется, я знаю, где это искать.

Решение пришло мгновенно, как вспышка. Джонни вскочил со стула, едва не опрокинув стакан с водой, и бросился в спальню. Там, в глубине гардеробной, стоял чемодан, который он не разбирал с момента возвращения из Академии. Он вытащил его, раскрыл на кровати и начал хаотично запихивать вещи: джинсы, футболки, толстовку, пару кроссовок.

Потом остановился.

Что ты делаешь, идиот? Ты же даже не знаешь, где находится этот чёртов клан. Ты не знаешь, захочет ли он тебя видеть. Ты не знаешь, что скажешь, когда увидишь его.

Он сел на край кровати и провёл рукой по волосам. Рациональная часть его мозга кричала, что это безумие. Что он бросает съёмки, контракт, карьеру — всё ради какой-то навязчивой идеи. Что Кенши, скорее всего, даже не думает о нём. Что он влюбился в призрак, в воспоминание, в образ, который сам же и придумал.

Но другая часть — та, что проснулась после всех пережитых событий, та, что хранила фотографию Кенши в телефоне, та, что не могла спать по ночам, — эта часть была сильнее.

Ты не влюбился в призрак, — сказала она. Ты влюбился в человека. И если ты не поедешь и не узнаешь наверняка, ты будешь жалеть об этом до конца жизни.

Джонни встал и решительно захлопнул чемодан.

— К чёрту Голдберга, — пробормотал он. — К чёрту студию. К чёрту всё.

Он набрал номер на телефоне. После трёх гудков ответили.

— Мэнди? Это Джонни. Слушай внимательно, у меня к тебе задание. Мне нужно найти адрес. Вернее, местонахождение. Это в Японии, где-то в горах. Там живут... эм... традиционалисты. Клан Тайра. Да, как в истории. Мне нужно знать, где их найти. Сделай это быстро. И никому не говори.

Он повесил трубку, не дожидаясь ответа. На губах впервые за долгое время появилась улыбка — не дежурная, не голливудская, а настоящая.

Я еду в Японию, — подумал он. — Я еду к тебе, Такахаши.

***

Час спустя, когда Мэнди перезвонила с информацией, Джонни уже сидел в аэропорту Лос-Анджелеса с билетом на ближайший рейс до Токио. Он не взял с собой сценарий. Не взял ноутбук. Не взял ничего, что напоминало бы о работе.

Только телефон с фотографией Кенши.

И чемодан, набитый вещами, которые, возможно, не понадобятся ему в горах, но которые он взял по привычке.

Самолёт взлетел в ночное небо, оставляя позади огни Лос-Анджелеса — города, который когда-то был его домом, но теперь казался чужим. Джонни смотрел в иллюминатор на удаляющиеся огни и думал о том, что ждёт его впереди.

Ты спятил, — говорила рациональная часть.

Наконец-то ты делаешь то, что должен, — отвечала другая.

Джонни улыбнулся и закрыл глаза.

Впервые за три месяца он чувствовал, что летит в правильном направлении.